Историки новейшего времени и их труды – Историография Нового времени — Википедия

Историография нового и новейшего времени стран европы и америки — Документ

Историография нового и новейшего времени стран

Европы и Америки

Предисловие

Вышедший в 1990 г. коллективный труд «Историография нового времени стран Европы и Америки» охватывал историю исторической науки по проблемам нового времени от эпохи Возрождения до начала XX века и получил благожелательную оценку научной общественности. Настоящее издание представляет собой продолжение и завершение этого труда. Оно содержит обзор развития европейской и американской исторической науки в новейшее время. В нем рассматриваются за период с 1918 г. до середины 1990-х годов главные проблемы как новой, так и новейшей истории.

За прошедшее время между выходом в свет двух томов в стране произошли глубокие перемены. После распада СССР возродилось суверенное Российское государство, произошли существенные изменения в общественно- политической жизни, создавшие основу для идейного плюрализма. Уходит в прошлое целая эпоха. Это оказало глубокое влияние на историческую науку, органически включенную в жизнь современного общества. Перед отечественными учеными встала настоятельная потребность в формировании нового понимания истории и обогащении самих подходов к постижению прошлого. Это понимание должно учитывать новейшие тенденции в развитии зарубежной историографии и вести с ней постоянный творческий диалог, что непременно предполагает знание этих тенденций. То обстоятельство, что при сохранении определенной национальной специфики почти во всех странах наблюдаются одинаковые либо сходные явления и процессы интеграционного характера, позволяет говорить о поистине единой мировой науке, органической частью которой становится российская историография.

Авторы настоящего учебного пособия стремились воспроизвести с возможной полнотой явления и процессы, происходящие в зарубежной исторической науке XX века, ее достижения и слабости, основные проблемы и результаты ее развития к середине 90-х годов нашего столетия. При этом особое внимание обращено на «новую историческую науку», выдвинувшую в последние десятилетия количественный анализ и плодотворный междисциплинарный подход.

При анализе советской историографии авторы отходят от представления о марксизме как единственно научной методологии социально-исторического познания, но и не приемлют нигилистического отрицания материалистического понимания истории. Это дает возможность более взвешенно и объективно рассмотреть развитие советской историографии, выделить действительно глубокие исследования, обогатившие мировую историческую науку и отсечь конъюнктурные работы.

К сожалению, ввиду трудностей объективного и финансового характера выход в свет данного издания затянулся на несколько лет. Кроме того, рамки определенного объема книги вынудили отказаться от рассмотрения исторической науки ряда тех стран, которые были представлены в первом томе (Австрия, Испания, Скандинавия, страны Восточной Европы). Конечно, это в известной мере обеднило содержание данного труда, но, тем не менее, в нем достаточно полно представлена историческая наука тех стран, которые играют ведущую роль и определяют общий уровень развития мировой историографии.

Таковы некоторые проблемы, связанные с написанием учебного пособия по историографии нового и новейшего времени. Конечно, более выверенные оценки деятельности историков, школ, направлений в свою очередь зависят от нашего отношения к тем или иным изучаемым историческим событиям, а процесс их нового осмысления далеко не закончен. Авторский коллектив кафедры новой и новейшей истории исторического факультета МГУ, работавший над созданием этой книги, пытается, однако, уже сейчас дать хотя бы неполные ответы на возникающие проблемы.

Поэтому мы оставляем право за читателем, (а учебное пособие предназначено для студентов, аспирантов, преподавателей курсов историографии всеобщей истории), полное право как на согласие с нашими трактовками и интерпретациями, так и на сомнения, возражения и критику, которую редакционная коллегия учебного пособия с благодарностью примет

Часть I. Историческая наука в межвоенный период (1918-1945).

Введение

Ураган первой мировой войны разметал многие привычные старые каноны, обнаружил хрупкость европейской цивилизации и культуры, резко усилил сомнения в поступательной направленности исторического процесса. Были поколеблены и уверенность в настоящем, и вера в будущее, возросли настроения скепсиса и разочарования.

В горниле войны и революций сгорели три крупнейших империи — Российская, Австро-Венгерская и Османская. Однако, кроме России, революционный подъем 1918-1920 гг. везде потерпел неудачу. Мировая и гражданская войны изолировали российскую революцию от остальной Европы в течение трех лет наиболее острого социального кризиса капиталистической системы, что позволило успешно справиться с пролетарскими выступлениями в Германии, Австрии, Италии и Венгрии. Эти поражения показали, что исторически сложившийся перевес сил капитализма в Центральной и Западной Европе над радикальной частью рабочего класса сохранился и после первой мировой войны. Тем не менее, пролетариат оставался грозным противником буржуазии, опасавшейся роста хорошо организованных и жестко руководимых Коминтерном коммунистических партий.

Оказался краткосрочным и подъем экономики. Уже в 1929 г. из США в Европу перекинулся величайший в истории экономический кризис, вызвавший гигантскую безработицу и новый всплеск социальных конфликтов. Кризис завершил начавшийся ранее процесс свертывания либерально-парламентарной демократии и установления террористических авторитарных и тоталитарных режимов в Италии, Германии, Австрии, Венгрии, Испании, Португалии и ряде других стран Восточной и Юго-Восточной Европы.

Мировой экономический, демографический (почти во всех промышленно развитых странах коэффициент воспроизводства населения был в 1930-1939 гг. меньше единицы, т.е. умирало больше, чем рождалось) и политический кризис означал конец того типа развития и экономического роста, который был характерен для XIХ века. Новые технологии, научные открытия (волновая механика, квантовая физика, создание искусственных изотопов, первые шаги кибернетики и телевидения, зарождение ракетной техники, создание антибиотиков, проникновение в тайны человеческой души на основе психоанализа), изменение самого образа жизни в 30-е годы являлись проблеском новой цивилизационной системы, родовыми схватками будущего мира.

Новым явлением в развитии мировой исторической науки 20-30-х годов стало возрастание интереса к марксизму, до первой мировой войны явление редкое и присущее только отдельным, наиболее глубоким ученым, например, Максу Веберу. Однако потрясения войны и революции в России, которые, казалось бы, подтверждали марксистскую концепцию о неизбежной смене обреченного капитализма социализмом привели к новой тенденции, к ускоренному развитию социально-экономических исследований, истории социально-классовой борьбы, рабочего движения, к попыткам нащупать общие закономерности исторического развития. Так, на VI Международном конгрессе историков в Осло в 1928 году его председатель, крупнейший норвежский историк Х. Кут сделал доклад о роли классовой борьбы в истории, используя принципы марксистской методологии, интерес к марксизму особенно заметен был в Германии и Франции.

В 20-е годы советскую историческую науку, которая, естественно, была метрополией марксизма, за рубежом еще рассматривали как наследницу дореволюционной российской, имевшей высокую научную репутацию.

Однако диалога и сотрудничества не получилось. Уже к концу 20-х годов историков старой школы в СССР перестали допускать к участию в международной научной жизни.

Поворот к конфронтации ясно прозвучал в апреле 1929 года в выступлении М. Н. Покровского на пленуме Коммунистическое академии, в котором он потребовал положить конец «мирному сотрудничеству» марксистов с учеными иных теоретических и политических взглядов и начать на них «решительное наступление». С этого времени советская историческая наука окончательно вступила на путь идейно-научного изоляционизма, имевшего для ее развития пагубные последствия, подмену диалога монологом, творчески бесплодным в силу монопольного диктата идеологии.

Все это не могло не сказаться на развитии мировой исторической науки, которую невозможно обособить или оторвать от совокупности всей интеллектуальной деятельности человечества. На рубеже 20-30-х годов возрастает стремление ответить на тревожные вопросы эпохи либо созданием глобальных теорий всего исторического процесса, либо в форме исторических сопоставлений и аналогий с прошлым, либо путем расширения исторического горизонта, включения новых сфер и проблем в область исследования.

Интерес к вопросу о смысле истории приобрел такое значение потому, что в отличие от прошлого были поставлены под сомнение не просто представления об отдельных сторонах исторического процесса — моральной, социально-экономической, религиозной. Оказалась поколебленной сама ценность и целостность истории как таковой. Классический позитивизм ХIХ века с его верой в линейный прогресс вновь и окончательно проявил свою неспособность ответить на новые вопросы и решить новые проблемы.

О вулканической взрывной подпочве истории сигнализировала необыкновенно артистическая книга немецкого философа Освальда Шпенглера (1880-1936) «Закат Европы» (2 тома, 1918-1922), ошеломляющее впечатление от которой как нельзя лучше соответствовало духовной атмосфере послевоенной Европы.

В основе концепции Шпенглера лежала идея культурно-исторического цикла в сочетании с принципом замкнутости локальных культур. Пионером этих идей Шпенглер не был. О круговороте в истории не раз писали самые различные мыслители от древности (Чжоу Янь, Гераклит, Платон) до нового времени (Дж. Вико, И. В. Гёте, Н. Я. Данилевский, Ф. Ницше). Но в отличие от них Шпенглер абсолютизировал свою основополагающую идею, превратив самобытность каждой отдельной культуры в полную ее обособленность.

Опираясь на обширный материал истории, археологии, этнографии, филологии, искусствоведения и прочих наук и продемонстрировав широчайшую эрудицию, Шпенглер раздвинул границы традиционной исторической науки и показал несостоятельность европоцентризма. Будучи историком культуры, он специфически толковал ее не как единую общечеловеческую, а как расколотую на восемь отдельных культур, каждая из которых возникает как органический порыв некой души по темной воле рока из бессознательных недр не менее темной прадуши.

Эти культуры, по концепции Шпенглера, следующие: египетская, вавилонская, китайская, греко-римская, византийско-арабская, западноевропейская и культура майя. Иногда он упоминал и о рождающейся только сейчас девятой культуре — русско-сибирской.

Каждая из этих культур подчинена жесткому биологическому ритму продолжительностью примерно в тысячу лет и проходит этапы жизни как организм — рождение, цветение, увядание, смерть. Каждая из них непроницаема для остальных, поскольку устремлена к самовыражению в присущем только ей ритме и тактах, к самопониманию в только ей грезящихся образах и символах. Ни одна из этих мировых культур не имеет, по Шпенглеру, никаких преимуществ перед другими. Но не потому, что все они равновелики, а потому, что они природные живые организмы, по отношению к которым такое понятие как оценка неприменимо вообще.

В развитии каждой из культур Шпенглер выделял два главных этапа — восхождения и упадка, который он называл «цивилизацией» или «окостенением», связанным с наступлением эпохи масс. Символами этой эпохи являются огромные города, приходящие на смену тесно связанным с природой деревням и небольшим городкам. Последней конвульсией каждой культуры, по Шпенглеру, является появление «Цезаря» (человека или государства, все равно), ведущего мировую войну и устанавливающего свое абсолютное господство над данной культурой. Хотя эта череда войн есть форма самоотрицания и гибели культуры, Шпенглер относился к этому с мрачным воодушевлением, ибо не видел для людей эпохи цивилизации никакого иного смысла, кроме участия в таких войнах.

Концепция Шпенглера была чрезвычайно, «свинцово», по словам Томаса Манна, фаталистична. Она не оставляла человеку никакой иной перспективы, кроме предписанного ему культурой требования «героического пессимизма». Но она настолько отвечала смятению умов послевоенной Европы, что появление книги «Закат Европы» стало подлинной сенсацией, а ее автор — кумиром тех кругов, которые ориентировались не на разумность теоретической аргументации (ее у Шпенглера не было вообще), а на эмоциональные переживания, навеянные пророчески эстетствующей манерой изложения и ожиданием грядущего апокалипсиса западной культуры.

На первый взгляд, внешне сходную с концепцией Шпенглера направленность носила и грандиозная теория исторического развития, созданная британским ученый Арнольдом Джозефом Тойнби (1889-1975) в монументальном двенадцатитомном труде «Постижение истории» (в 1934-1939 гг. вышли первые шесть томов).

Как и Шпенглер, Тойнби считал историческое существование человечества раздробленным на самозамкнутые единицы, которые он называл цивилизациями и насчитывал их (в окончательном варианте) 21. Но от своего немецкого предшественника Тойнби отличался в двух отношениях. Во-первых, он не настаивал на фаталистическом характере истории, а признавал за человеком способность к свободному выбору и самоопределению. Во-вторых, Тойнби отвергал непроницаемость друг для друга отдельных культур и считал, что объединяющую роль в истории играют мировые религии (ислам, буддизм, христианство), которые и являются высшими ценностями и ориентирами исторического процесса. Таким образом, в отличие от Шпенглера Тойнби восстанавливал, хотя и в ослабленной форме, идею единства мировой истории.

Неповторимый же облик каждой цивилизации Тойнби связывал с географической средой ее обитания, а динамику развития (стадии возникновения, роста, надлома, упадка и разложения) — с «законом вызова и ответа», включая в «вызов» как природные, так и социальные факторы.

Адекватный «ответ» на «вызов» — это, по Тойнби, заслуга «творческого меньшинства», которое выдвигает новые идеи и проводит их в жизнь благодаря своему дарованию и моральному авторитету в массах. Но по мере развития цивилизации правящая элита постепенно и неумолимо превращается в замкнутую самовоспроизводящуюся касту, утрачивает творческие способности и деградирует. Она превращается в «господствующее меньшинство» и опирается не на талант и авторитет, а на материальные инструменты власти, прежде всего на силу оружия. Она уже неспособна адекватно реагировать на новые «вызовы», что ведет к надлому и гибели цивилизации.

Кризис усугубляется появлением «внутреннего и внешнего пролетариата». К первому Тойнби относил слои людей, ведущих паразитическое люмпенское существование, которые не хотят ни трудиться, ни защищать родину, но зато готовы в любой момент затеять кровавую смуту, если не получат вожделенных «хлеба и зрелищ».

«Внешним пролетариатом» являются те народы на границах цивилизации, которые еще ведут варварское существование и угрожают постоянными набегами и вторжениями. Внутренние противоречия и внешние удары ведут цивилизацию к гибели, которая, однако, фатально не предопределена и может быть отсрочена либо рациональной политикой правящей элиты, либо «единением духа» на основе общих ценностей, главной из которых Тойнби считал вселенскую религию.

В поистине фантастической по богатству содержания концепции Тойнби было немало логических неувязок, неясностей и фактических ошибок, сомнительных аналогий. Но он впервые столь глубоко разработал понятие «цивилизация» и стремился показать, что история доступна для понимания и постижения, а человечество способно дать достойный ответ на все новые и новые «вызовы».

«Культурно-историческая монадология», т.е. представление об истории человечества, как состоящей из самозамкнутых дискретных единиц, Шпенглера и Тойнби при всех издержках раз и навсегда показала несостоятельность глобальной схемы мирового исторического процесса на основе обобщения опыта только Западной Европы.

В мировой исторической науке межвоенного периода наблюдалось определенное противоречие. С одной стороны, разочаровавшись в позитивизме, многие историки декларировали непознаваемость прошлого. Так, столь видные представители американской историографии как Чарлз Бирд (1874-1948) и Карл Лотус Беккер (1873-1945) заявили, что историческое познание произвольно и лишено всякой научности. Они утверждали, что «написание истории — акт веры» (Ч. Бирд), что «каждый сам себе историк» (К. Беккер).

Происходит это, по их словам, потому, что историк творит субъективно, он создает факты прошлого, исходя из собственных идей и представлений своего времени. На британской почве подобные идеи пропагандировал неогегельянец Робин Джордж Коллингвуд (1889-1943), для которого «вся история есть история мысли», а в Италии, где господствовала «этико-политическая школа», ее лидер Бенедетто Кроче (1866-1952) не уставал повторять, что «любая история есть современная история». Хотя следует признать справедливой мысль Кроче и Коллингвуда о том, что историю как таковую не следует сводить к истории самосознания, но для большинства людей последняя есть все же самый насущный и важный раздел исторического знания.

Впрочем, все эти теоретические декларации настолько противоречили коренным предпосылкам и практике исторической науки, что и оставались лишь декларациями, которым на деле не следовали даже сами их авторы, создатели значительных и совершенно реалистических исторических произведений.

Ряд историков, не поддавшихся методологической растерянности, осознал необходимость возрождения и обновления истории именно как науки, а не как спекулятивной абстракции или художественного творчества. Против как устаревшего позитивизма, так и иррационалистического субъективизма выступили французские историки Марк Блок (1886-1944) и Люсьен Февр (1878-1956), создавшие в конце 20-х годов журнал «Анналы экономической и социальной истории», ориентированный на построение обобщающего исторического синтеза.

Строго говоря, требования французских историков обратиться к сравнительному анализу социально-экономических процессов, к психологической стороне исторической жизни, к синтезу истории и географии оригинальными не являлись.

Новизна «Анналов» межвоенного периода заключалась в другом: в новой концепции творчества самого историка. Традиционной истории-повествованию была противопоставлена история-проблема. При таком подходе историк переставал быть рабом источников, зависимым от текстов, а становился активным создателем научной проблемы, диктовавшей как отбор материала, так и угол зрения, под которым этот материал анализировался.

Сама постановка научной проблемы вызвана потребностями современного историку общества. Не в том смысле, что историк переписывает прошлое в угоду настоящему, а в том, о котором еще прежде писали Генрих Риккерт и Макс Вебер.

Историк исходит и не может не исходить, хотя и обычно неосознанно, из той системы ценностей, которая характеризует его собственную культуру. Ею он руководствуется при отборе и анализе материала, поэтому любая историческая концепция или теория неизбежно приобретает релятивный характер.

Разумеется, это не означало, будто каждый историк сочиняет свою собственную историю в духе презентистов. Блок и Февр подчеркивали, что речь идет об изменении точки зрения на целое, на общую картину прошлого в соответствии с новым пониманием и новыми потребностями человеческого общества. Иначе говоря, историческое познание руководствуется определенной ценностной системой, но само оно не должно выносить оценочных суждений, ибо, как подчеркивал еще Макс Вебер, ценность и оценка — это совершенно различные понятия, путать которые недопустимо.

Блок считал, что задача ученого заканчивается объяснением того, как и почему произошло то или иное событие. Что касается оценок, то они всегда имеют субъективный характер, и поэтому от них лучше воздержаться, тем более что стремление судить, в конце концов, отбивает желание объяснять.

История рассматривалась Блоком и Февром как «тотальная» или «глобальная». Под этим понятием подразумевалась не всемирная история, а история людей, которые жили в определенном регионе в определенное время, взятая в аспекте максимально возможных точек зрения с максимально возможной широтой охвата. Тем самым отвергалось разделение истории на политическую, экономическую, социальную, духовную и тому подобные частичные истории, она приобретала комплексный синтезирующий характер.

В сущности, та задача, которую поставили основатели школы «Анналов» — органически, а не механистически соединить социальное и культурное в историческом исследовании, показать их взаимную обусловленность — до сего времени остается нерешенной проблемой. Но Блок и Февр показали, в каком направлении должно продвигаться историческое исследование, чтобы исполнить свою роль, и в этом их огромное достижение и значение для последующего развития историографии.

К концу 30-х годов позитивистская методология, по-прежнему на практике владеющая умами большей части историков, в целом исчерпала потенциал дальнейшего развития. В методике и технике критики источников и анализа фактов она достигла такого уровня формального совершенства, превзойти который в принципе было, видимо, уже невозможно. Но позитивистская историография оставалась описательной, беспроблемной наукой, уже не отвечавшей духу и потребностям новой эпохи.

На смену классическому позитивизму приходит неопозитивизм, основные идеи которого сформировались в рамках деятельности Венского кружка, объединившего философов и физиков Венского университета. Организатором кружка являлся Мориц Шлик (1882-1936), руководитель кафедры философии индуктивных наук университета, а наиболее видными представителями — Отто Нейрат (1882-1945), Рудольф Карнап (1891-1970) и особенно Людвиг Витгенштейн (1889-1951), автор знаменитого «Логико-философского трактата» (1921).

Венский кружок разработал ряд основополагающих принципов неопозитивизма, которые в той или иной форме были восприняты многими историками, но лишь после второй мировой войны. Принципы эти заключались в признании нескольких постулатов.

Все социальные явления подчиняются общим и для природы, и для истории законам, носящим универсальный характер (натурализм).

Методы социально-исторического исследования должны быть такими же точными, строгими и объективными, что и методы естественных наук (сциентизм).

Субъективные аспекты человеческого поведения можно исследовать анализом не сознания, которое в принципе непосредственно не наблюдаемо, а открытых поступков и поведения (бихевиоризм).

Истинность всех научных понятий, гипотез и утверждений должна устанавливаться на основе эмпирических процедур и практической проверяемости (верификация).

Все социально-исторические явления должны быть описаны и выражены количественно (квантификация).

Социология и история должны быть свободны от оценочных суждений и связи с любой идеологией (методологический объективизм).

В мировой исторической науке межвоенного периода наблюдались как общие тенденции, так и специфические явления, обусловленные национальными особенностями и традициями. Лидирующее положение занимали французская и британская историческая наука, быстрыми темпами развивалась также историография США. Ведущая прежде во многих отношениях германская историческая наука в начале 20-х годов была оттеснена на второй план ввиду поражения и дискредитации ее националистических историко-политических концепций. Так, немецкие историки не были даже приглашены на первый после войны международный конгресс, состоявшийся в Брюсселе в 1923 г., они появились лишь на следующем конгрессе 1928 г. в Осло.

Общей тенденцией этого периода явилось становление современной экономической истории, тесно связанной с зародившейся тогда же, на рубеже 20-30-х годов количественной историей. Последняя получила толчок для своего развития в связи с созданием научной истории движения цен в виде длинных статистических рядов, охвативших огромный период от XIV до XIX в. и требующих математической обработки.

Экономическая история, которая получила в то время наибольшее развитие в Великобритании, Франции и США, соединила целый раздел истории с другой важнейшей гуманитарной наукой — экономикой, сохранив при этом стремление изучать не застывшие структуры, а движение, развитие, изменения в сфере экономики. Начав с движения в области цен, она пыталась выяснить волновую структуру и конъюнктурную динамику в сфере хозяйства. Не случайно, классическая работа того периода, созданная французским ученым Франсуa Симианом (1873-1935) называлась «Долгосрочные экономические колебания и мировой кризис» (1932). Не производство и отношения, возникающие в его сфере, а процессы обмена и распределения являлись главным объектом исследования экономических историков.

Со становлением экономической истории было тесно связано и постепенно вызревающее в межвоенные годы оформление социальной истории. Ее контуры оставались еще неясными, границы — расплывчатыми, сама социальная история зачастую рассматривалась как придаток к истории хозяйства.

Самое известное определение социальной истории дал британский ученый Дж. Тревельян, когда назвал ее историей без политики, т.е. она охватывала все сферы жизни человеческого общества за исключением политической. Но действительно самостоятельным предметом социальная история при столь неопределенной трактовке стать не могла.

Замена господства политики господством экономики проявилась в устойчивом общепринятом выражении — социально-экономическая история, подразумевающем неразрывную прочную связь. Такое двуединство с приматом экономики во многом происходило под влиянием марксизма, хотя первыми крупными специалистами по экономической истории были не марксисты, а те ученые, которые находились под впечатлением от глубокого воздействия индустриализации на трансформацию общества и на изменение положения отдельных социальных групп.

textarchive.ru

5. Видные русские историки и их труды.

Сейчас
многие ученые задумываются о значении
государства в наше время. Как же подходили
историки к этой проблеме в XVII-XVIIIвеках?

Вопрос
о взаимоотношении народа и государства
служил темой статьи С.М. Соловьева
«Начала русской земли»: «правительственное
начало сплачивало для «общей цели»
население, рассеянное по неизмеримым
пространствам и лишенное «внутренней
централизации». Соловьев считал роль
государства в России значительно более
активно определяющим направление
исторического процесса, чем в странах
западной Европы. «Централизация, —
указывал Соловьев, — восполняет недостаток
внутренней связи, условливается этим
недостатком и, разумеется, благодетельна
и необходима, ибо без нее все бы распалось
и разбрелось». Идеалистически рассматривая
государство, как фактор просвещения
народа, через приобщение его к европейской
цивилизации, Соловьев подчиняет свою
историческую концепцию политическому
идеалу либеральной буржуазии с ее
программой реформ, которые содействовали
бы превращению феодальной монархии в
монархию буржуазную.

В.О.
Ключевский считал государство примеряющим
звеном между классовыми противоречиями.

Одной
из причин образования крепкого государства
историки считали сохранение монархии
и самодержавия в России. В.О. Ключевский
критиковал в лекциях и печатных работах
царское самодержавие, его представителей
и окружение, но никогда не выступал
против основ буржуазно-помещичьего
строя, а с конца XIXвека
начал поддерживать монархию.

Н.М.
Карамзин писал: «Самодержавие есть
палладиум России». Он всегда был верным
идее, что только самодержавная власть
принесет благо России. «Монархическое
правление наиболее пригодно для больших
государств, а республиканское – для
малых». Карамзин рассматривал историю
русской земли, как становление единого
мощного государства, занявшего свое
место в ряду других государств мира.
Эта идея проходит красной нитью через
все летописи, ее воспринял Карамзин,
она пронизывает все его повествование.
В работах Н.М. Карамзина читаем: «русский
народ, кажется, всегда чувствовал
необходимость повиновения и ту истину,
что своевольная управа граждан есть
великое бедствие для государства.
Предмет самодержавия есть не то, чтобы
отнять у людей естественную свободу,
но чтобы действия их направить к
величайшему благу».

С.М. Соловьев «История государства Российского»

В
жизни ученого и писателя главные
биографические факты – это книги,
важнейшие события, мысли. В истории
российской науки и литературы было не
много жизней, столь же обильных фактами
и событиями, как жизнь С.М. Соловьева,
крупнейшего русского историка.

С.М.
Соловьев родился 5 мая 1820 года в Москве.
Окончил Московский университет,
историко-филологический факультет. Он
занимался исследованием истории России.
В 1845 году он защитил магистерскую
диссертацию «Об отношении Новгорода к
великим князьям», через год докторскую
диссертацию «История отношений между
русскими князьями Рюрикова дома». Обе
диссертации создали автору громкую
известность не только в узком кругу
ученых, но и в во всем читающем обществе.
Успех обеих диссертаций объясняется
не только талантом автора, но и серьезной
подготовкой. В первых своих ученых
опытах начинающий историк выступил уже
с обдуманными историческими понятиями,
с определенным взглядом на задачи и
приемы исторического изучения.

В
1845 году Соловьев начал читать лекции в
Московском университете. Он был питомцем
этого университета: 34 года преподавал
в нем, 6 лет стоял во главе как ректор,
наконец, в его аудиториях получил первую
обработку главный труд жизни Соловьева.

О
преподавании Соловьевым русской истории
пишет его ученик и последователь Василий
Осипович Ключевский: «Чтение Соловьева
не трогало и не пленяло, не било не на
чувства не на воображение, но оно
заставляло размышлять, с кафедры слышался
не профессор, читающий в аудитории, а
ученый размышляющий вслух в своем
кабинете».

Соловьев
в своих лекциях большое внимание уделял
истории Новгорода, эпохе Петра I
и Александра II,
внешней политике России, историографии.
Усиленной научной деятельностью
приготовлялся Соловьев к труду, который
стал главным делом его жизни и связал
его имя с успехами русской исторической
науки и русского общественного сознания.

В
августе 1852 года вышел первый том «Истории
государства Российского» и затем через
год в течении 27 лет появлялся каждый
последующий том, с точностью, которую
не могла победить даже предсмертная
болезнь автора. Умирая, он сдал 29-ый том
в типографию почти законченным.

Приступая
к работе над «Историей России» С.М.
Соловьев ставил перед собой чисто
практическое задание: «Выучиться самому,
чтоб в состоянии читать сколько-нибудь
достойный университетский курс русской
истории и дать средство другим знать
основательно свою историю».

«История
России с древнейших времен» построена
автором на громаднейшем фундаменте
исторических источников: летописи,
древнерусские поучения, сказания, жития,
былины, иностранные хроники, государственные
грамоты, договоры, архивные материалы,
письма русских царей и другие источники.
«При недостатке твердых оснований
Соловьев скорее готов был обойти вопрос,
подвергаясь упрекам критики, чем решить
его какой-либо остроумной догадкой,
которая могла быть лишним камнем на
пути других исследователей» — пишет
В.О. Ключевский в своей работе «Памяти
Соловьева». Что же изучал историк?
Экономику государства, социальный
строй, внутреннюю и внешнюю политику.
Мыслитель скрывался в нем за повествователем,
в его рассказах на историко-философской
основе. Поэтому исторические явления
стоят у него на своих местах, освещенные
естественным светом, а не искусственным.

Значение
трудов С.М. Соловьева, особенно его
«Истории России с древнейших времен»,
очень велико. В изучении истории России
XVIII
века Соловьев был в значительной мере
пионером. Его заслуга заключается в
том, что он ввел в научный оборот громадное
количество нового материала и изложил
его в систематическом порядке, правда,
ответив преимущественно на вопросы
внешней и внутренней политики и
сравнительно мало показав
социально-экономические процессы. Но
даже при этом, никогда прежде, в продолжении
трех десятилетий в историческую
литературу, не вливалось так последовательно
и так много свежих знаний.

Но,
не смотря на достоинства, работа ученого
имела некоторые недостатки. Как отмечают
его современники, Соловьев не поднялся
до уровня классового анализа явлений,
хотя бы в пределах того понимания классов
и классовой структуры общества, до
которого дошла европейская буржуазная
историография его времени.

Задолго
до смерти С.М. Соловьев высказывал
уверенность, что в недалеком будущем
напишут историю лучше его. За собой он
удерживал заслугу первой тяжелой
расчистки пути, первой обработки сырого
материала. Но даже при успешном ходе
русской исторической критики в нашем
научном обороте надолго удержится
значительный запас исторических фактов
и положений, в том самом виде, как их
впервые обработал и высказал С.М.
Соловьев. Исследователи долго будут их
черпать прямо из его книг, прежде чем
успеют проверить их сами по первоисточникам.

studfiles.net

Историография нового и новейшего времени стран европы и америки — Документ

Историография нового и новейшего времени стран

Европы и Америки

Предисловие

Вышедший в 1990 г. коллективный труд «Историография нового времени стран Европы и Америки» охватывал историю исторической науки по проблемам нового времени от эпохи Возрождения до начала XX века и получил благожелательную оценку научной общественности. Настоящее издание представляет собой продолжение и завершение этого труда. Оно содержит обзор развития европейской и американской исторической науки в новейшее время. В нем рассматриваются за период с 1918 г. до середины 1990-х годов главные проблемы как новой, так и новейшей истории.

За прошедшее время между выходом в свет двух томов в стране произошли глубокие перемены. После распада СССР возродилось суверенное Российское государство, произошли существенные изменения в общественно- политической жизни, создавшие основу для идейного плюрализма. Уходит в прошлое целая эпоха. Это оказало глубокое влияние на историческую науку, органически включенную в жизнь современного общества. Перед отечественными учеными встала настоятельная потребность в формировании нового понимания истории и обогащении самих подходов к постижению прошлого. Это понимание должно учитывать новейшие тенденции в развитии зарубежной историографии и вести с ней постоянный творческий диалог, что непременно предполагает знание этих тенденций. То обстоятельство, что при сохранении определенной национальной специфики почти во всех странах наблюдаются одинаковые либо сходные явления и процессы интеграционного характера, позволяет говорить о поистине единой мировой науке, органической частью которой становится российская историография.

Авторы настоящего учебного пособия стремились воспроизвести с возможной полнотой явления и процессы, происходящие в зарубежной исторической науке XX века, ее достижения и слабости, основные проблемы и результаты ее развития к середине 90-х годов нашего столетия. При этом особое внимание обращено на «новую историческую науку», выдвинувшую в последние десятилетия количественный анализ и плодотворный междисциплинарный подход.

При анализе советской историографии авторы отходят от представления о марксизме как единственно научной методологии социально-исторического познания, но и не приемлют нигилистического отрицания материалистического понимания истории. Это дает возможность более взвешенно и объективно рассмотреть развитие советской историографии, выделить действительно глубокие исследования, обогатившие мировую историческую науку и отсечь конъюнктурные работы.

К сожалению, ввиду трудностей объективного и финансового характера выход в свет данного издания затянулся на несколько лет. Кроме того, рамки определенного объема книги вынудили отказаться от рассмотрения исторической науки ряда тех стран, которые были представлены в первом томе (Австрия, Испания, Скандинавия, страны Восточной Европы). Конечно, это в известной мере обеднило содержание данного труда, но, тем не менее, в нем достаточно полно представлена историческая наука тех стран, которые играют ведущую роль и определяют общий уровень развития мировой историографии.

Таковы некоторые проблемы, связанные с написанием учебного пособия по историографии нового и новейшего времени. Конечно, более выверенные оценки деятельности историков, школ, направлений в свою очередь зависят от нашего отношения к тем или иным изучаемым историческим событиям, а процесс их нового осмысления далеко не закончен. Авторский коллектив кафедры новой и новейшей истории исторического факультета МГУ, работавший над созданием этой книги, пытается, однако, уже сейчас дать хотя бы неполные ответы на возникающие проблемы.

Поэтому мы оставляем право за читателем, (а учебное пособие предназначено для студентов, аспирантов, преподавателей курсов историографии всеобщей истории), полное право как на согласие с нашими трактовками и интерпретациями, так и на сомнения, возражения и критику, которую редакционная коллегия учебного пособия с благодарностью примет

Часть I. Историческая наука в межвоенный период (1918-1945).

Введение

Ураган первой мировой войны разметал многие привычные старые каноны, обнаружил хрупкость европейской цивилизации и культуры, резко усилил сомнения в поступательной направленности исторического процесса. Были поколеблены и уверенность в настоящем, и вера в будущее, возросли настроения скепсиса и разочарования.

В горниле войны и революций сгорели три крупнейших империи — Российская, Австро-Венгерская и Османская. Однако, кроме России, революционный подъем 1918-1920 гг. везде потерпел неудачу. Мировая и гражданская войны изолировали российскую революцию от остальной Европы в течение трех лет наиболее острого социального кризиса капиталистической системы, что позволило успешно справиться с пролетарскими выступлениями в Германии, Австрии, Италии и Венгрии. Эти поражения показали, что исторически сложившийся перевес сил капитализма в Центральной и Западной Европе над радикальной частью рабочего класса сохранился и после первой мировой войны. Тем не менее, пролетариат оставался грозным противником буржуазии, опасавшейся роста хорошо организованных и жестко руководимых Коминтерном коммунистических партий.

Оказался краткосрочным и подъем экономики. Уже в 1929 г. из США в Европу перекинулся величайший в истории экономический кризис, вызвавший гигантскую безработицу и новый всплеск социальных конфликтов. Кризис завершил начавшийся ранее процесс свертывания либерально-парламентарной демократии и установления террористических авторитарных и тоталитарных режимов в Италии, Германии, Австрии, Венгрии, Испании, Португалии и ряде других стран Восточной и Юго-Восточной Европы.

Мировой экономический, демографический (почти во всех промышленно развитых странах коэффициент воспроизводства населения был в 1930-1939 гг. меньше единицы, т.е. умирало больше, чем рождалось) и политический кризис означал конец того типа развития и экономического роста, который был характерен для XIХ века. Новые технологии, научные открытия (волновая механика, квантовая физика, создание искусственных изотопов, первые шаги кибернетики и телевидения, зарождение ракетной техники, создание антибиотиков, проникновение в тайны человеческой души на основе психоанализа), изменение самого образа жизни в 30-е годы являлись проблеском новой цивилизационной системы, родовыми схватками будущего мира.

Новым явлением в развитии мировой исторической науки 20-30-х годов стало возрастание интереса к марксизму, до первой мировой войны явление редкое и присущее только отдельным, наиболее глубоким ученым, например, Максу Веберу. Однако потрясения войны и революции в России, которые, казалось бы, подтверждали марксистскую концепцию о неизбежной смене обреченного капитализма социализмом привели к новой тенденции, к ускоренному развитию социально-экономических исследований, истории социально-классовой борьбы, рабочего движения, к попыткам нащупать общие закономерности исторического развития. Так, на VI Международном конгрессе историков в Осло в 1928 году его председатель, крупнейший норвежский историк Х. Кут сделал доклад о роли классовой борьбы в истории, используя принципы марксистской методологии, интерес к марксизму особенно заметен был в Германии и Франции.

В 20-е годы советскую историческую науку, которая, естественно, была метрополией марксизма, за рубежом еще рассматривали как наследницу дореволюционной российской, имевшей высокую научную репутацию.

Однако диалога и сотрудничества не получилось. Уже к концу 20-х годов историков старой школы в СССР перестали допускать к участию в международной научной жизни.

Поворот к конфронтации ясно прозвучал в апреле 1929 года в выступлении М. Н. Покровского на пленуме Коммунистическое академии, в котором он потребовал положить конец «мирному сотрудничеству» марксистов с учеными иных теоретических и политических взглядов и начать на них «решительное наступление». С этого времени советская историческая наука окончательно вступила на путь идейно-научного изоляционизма, имевшего для ее развития пагубные последствия, подмену диалога монологом, творчески бесплодным в силу монопольного диктата идеологии.

Все это не могло не сказаться на развитии мировой исторической науки, которую невозможно обособить или оторвать от совокупности всей интеллектуальной деятельности человечества. На рубеже 20-30-х годов возрастает стремление ответить на тревожные вопросы эпохи либо созданием глобальных теорий всего исторического процесса, либо в форме исторических сопоставлений и аналогий с прошлым, либо путем расширения исторического горизонта, включения новых сфер и проблем в область исследования.

Интерес к вопросу о смысле истории приобрел такое значение потому, что в отличие от прошлого были поставлены под сомнение не просто представления об отдельных сторонах исторического процесса — моральной, социально-экономической, религиозной. Оказалась поколебленной сама ценность и целостность истории как таковой. Классический позитивизм ХIХ века с его верой в линейный прогресс вновь и окончательно проявил свою неспособность ответить на новые вопросы и решить новые проблемы.

О вулканической взрывной подпочве истории сигнализировала необыкновенно артистическая книга немецкого философа Освальда Шпенглера (1880-1936) «Закат Европы» (2 тома, 1918-1922), ошеломляющее впечатление от которой как нельзя лучше соответствовало духовной атмосфере послевоенной Европы.

В основе концепции Шпенглера лежала идея культурно-исторического цикла в сочетании с принципом замкнутости локальных культур. Пионером этих идей Шпенглер не был. О круговороте в истории не раз писали самые различные мыслители от древности (Чжоу Янь, Гераклит, Платон) до нового времени (Дж. Вико, И. В. Гёте, Н. Я. Данилевский, Ф. Ницше). Но в отличие от них Шпенглер абсолютизировал свою основополагающую идею, превратив самобытность каждой отдельной культуры в полную ее обособленность.

Опираясь на обширный материал истории, археологии, этнографии, филологии, искусствоведения и прочих наук и продемонстрировав широчайшую эрудицию, Шпенглер раздвинул границы традиционной исторической науки и показал несостоятельность европоцентризма. Будучи историком культуры, он специфически толковал ее не как единую общечеловеческую, а как расколотую на восемь отдельных культур, каждая из которых возникает как органический порыв некой души по темной воле рока из бессознательных недр не менее темной прадуши.

Эти культуры, по концепции Шпенглера, следующие: египетская, вавилонская, китайская, греко-римская, византийско-арабская, западноевропейская и культура майя. Иногда он упоминал и о рождающейся только сейчас девятой культуре — русско-сибирской.

Каждая из этих культур подчинена жесткому биологическому ритму продолжительностью примерно в тысячу лет и проходит этапы жизни как организм — рождение, цветение, увядание, смерть. Каждая из них непроницаема для остальных, поскольку устремлена к самовыражению в присущем только ей ритме и тактах, к самопониманию в только ей грезящихся образах и символах. Ни одна из этих мировых культур не имеет, по Шпенглеру, никаких преимуществ перед другими. Но не потому, что все они равновелики, а потому, что они природные живые организмы, по отношению к которым такое понятие как оценка неприменимо вообще.

В развитии каждой из культур Шпенглер выделял два главных этапа — восхождения и упадка, который он называл «цивилизацией» или «окостенением», связанным с наступлением эпохи масс. Символами этой эпохи являются огромные города, приходящие на смену тесно связанным с природой деревням и небольшим городкам. Последней конвульсией каждой культуры, по Шпенглеру, является появление «Цезаря» (человека или государства, все равно), ведущего мировую войну и устанавливающего свое абсолютное господство над данной культурой. Хотя эта череда войн есть форма самоотрицания и гибели культуры, Шпенглер относился к этому с мрачным воодушевлением, ибо не видел для людей эпохи цивилизации никакого иного смысла, кроме участия в таких войнах.

Концепция Шпенглера была чрезвычайно, «свинцово», по словам Томаса Манна, фаталистична. Она не оставляла человеку никакой иной перспективы, кроме предписанного ему культурой требования «героического пессимизма». Но она настолько отвечала смятению умов послевоенной Европы, что появление книги «Закат Европы» стало подлинной сенсацией, а ее автор — кумиром тех кругов, которые ориентировались не на разумность теоретической аргументации (ее у Шпенглера не было вообще), а на эмоциональные переживания, навеянные пророчески эстетствующей манерой изложения и ожиданием грядущего апокалипсиса западной культуры.

На первый взгляд, внешне сходную с концепцией Шпенглера направленность носила и грандиозная теория исторического развития, созданная британским ученый Арнольдом Джозефом Тойнби (1889-1975) в монументальном двенадцатитомном труде «Постижение истории» (в 1934-1939 гг. вышли первые шесть томов).

Как и Шпенглер, Тойнби считал историческое существование человечества раздробленным на самозамкнутые единицы, которые он называл цивилизациями и насчитывал их (в окончательном варианте) 21. Но от своего немецкого предшественника Тойнби отличался в двух отношениях. Во-первых, он не настаивал на фаталистическом характере истории, а признавал за человеком способность к свободному выбору и самоопределению. Во-вторых, Тойнби отвергал непроницаемость друг для друга отдельных культур и считал, что объединяющую роль в истории играют мировые религии (ислам, буддизм, христианство), которые и являются высшими ценностями и ориентирами исторического процесса. Таким образом, в отличие от Шпенглера Тойнби восстанавливал, хотя и в ослабленной форме, идею единства мировой истории.

Неповторимый же облик каждой цивилизации Тойнби связывал с географической средой ее обитания, а динамику развития (стадии возникновения, роста, надлома, упадка и разложения) — с «законом вызова и ответа», включая в «вызов» как природные, так и социальные факторы.

Адекватный «ответ» на «вызов» — это, по Тойнби, заслуга «творческого меньшинства», которое выдвигает новые идеи и проводит их в жизнь благодаря своему дарованию и моральному авторитету в массах. Но по мере развития цивилизации правящая элита постепенно и неумолимо превращается в замкнутую самовоспроизводящуюся касту, утрачивает творческие способности и деградирует. Она превращается в «господствующее меньшинство» и опирается не на талант и авторитет, а на материальные инструменты власти, прежде всего на силу оружия. Она уже неспособна адекватно реагировать на новые «вызовы», что ведет к надлому и гибели цивилизации.

Кризис усугубляется появлением «внутреннего и внешнего пролетариата». К первому Тойнби относил слои людей, ведущих паразитическое люмпенское существование, которые не хотят ни трудиться, ни защищать родину, но зато готовы в любой момент затеять кровавую смуту, если не получат вожделенных «хлеба и зрелищ».

«Внешним пролетариатом» являются те народы на границах цивилизации, которые еще ведут варварское существование и угрожают постоянными набегами и вторжениями. Внутренние противоречия и внешние удары ведут цивилизацию к гибели, которая, однако, фатально не предопределена и может быть отсрочена либо рациональной политикой правящей элиты, либо «единением духа» на основе общих ценностей, главной из которых Тойнби считал вселенскую религию.

В поистине фантастической по богатству содержания концепции Тойнби было немало логических неувязок, неясностей и фактических ошибок, сомнительных аналогий. Но он впервые столь глубоко разработал понятие «цивилизация» и стремился показать, что история доступна для понимания и постижения, а человечество способно дать достойный ответ на все новые и новые «вызовы».

«Культурно-историческая монадология», т.е. представление об истории человечества, как состоящей из самозамкнутых дискретных единиц, Шпенглера и Тойнби при всех издержках раз и навсегда показала несостоятельность глобальной схемы мирового исторического процесса на основе обобщения опыта только Западной Европы.

В мировой исторической науке межвоенного периода наблюдалось определенное противоречие. С одной стороны, разочаровавшись в позитивизме, многие историки декларировали непознаваемость прошлого. Так, столь видные представители американской историографии как Чарлз Бирд (1874-1948) и Карл Лотус Беккер (1873-1945) заявили, что историческое познание произвольно и лишено всякой научности. Они утверждали, что «написание истории — акт веры» (Ч. Бирд), что «каждый сам себе историк» (К. Беккер).

Происходит это, по их словам, потому, что историк творит субъективно, он создает факты прошлого, исходя из собственных идей и представлений своего времени. На британской почве подобные идеи пропагандировал неогегельянец Робин Джордж Коллингвуд (1889-1943), для которого «вся история есть история мысли», а в Италии, где господствовала «этико-политическая школа», ее лидер Бенедетто Кроче (1866-1952) не уставал повторять, что «любая история есть современная история». Хотя следует признать справедливой мысль Кроче и Коллингвуда о том, что историю как таковую не следует сводить к истории самосознания, но для большинства людей последняя есть все же самый насущный и важный раздел исторического знания.

Впрочем, все эти теоретические декларации настолько противоречили коренным предпосылкам и практике исторической науки, что и оставались лишь декларациями, которым на деле не следовали даже сами их авторы, создатели значительных и совершенно реалистических исторических произведений.

Ряд историков, не поддавшихся методологической растерянности, осознал необходимость возрождения и обновления истории именно как науки, а не как спекулятивной абстракции или художественного творчества. Против как устаревшего позитивизма, так и иррационалистического субъективизма выступили французские историки Марк Блок (1886-1944) и Люсьен Февр (1878-1956), создавшие в конце 20-х годов журнал «Анналы экономической и социальной истории», ориентированный на построение обобщающего исторического синтеза.

Строго говоря, требования французских историков обратиться к сравнительному анализу социально-экономических процессов, к психологической стороне исторической жизни, к синтезу истории и географии оригинальными не являлись.

Новизна «Анналов» межвоенного периода заключалась в другом: в новой концепции творчества самого историка. Традиционной истории-повествованию была противопоставлена история-проблема. При таком подходе историк переставал быть рабом источников, зависимым от текстов, а становился активным создателем научной проблемы, диктовавшей как отбор материала, так и угол зрения, под которым этот материал анализировался.

Сама постановка научной проблемы вызвана потребностями современного историку общества. Не в том смысле, что историк переписывает прошлое в угоду настоящему, а в том, о котором еще прежде писали Генрих Риккерт и Макс Вебер.

Историк исходит и не может не исходить, хотя и обычно неосознанно, из той системы ценностей, которая характеризует его собственную культуру. Ею он руководствуется при отборе и анализе материала, поэтому любая историческая концепция или теория неизбежно приобретает релятивный характер.

Разумеется, это не означало, будто каждый историк сочиняет свою собственную историю в духе презентистов. Блок и Февр подчеркивали, что речь идет об изменении точки зрения на целое, на общую картину прошлого в соответствии с новым пониманием и новыми потребностями человеческого общества. Иначе говоря, историческое познание руководствуется определенной ценностной системой, но само оно не должно выносить оценочных суждений, ибо, как подчеркивал еще Макс Вебер, ценность и оценка — это совершенно различные понятия, путать которые недопустимо.

Блок считал, что задача ученого заканчивается объяснением того, как и почему произошло то или иное событие. Что касается оценок, то они всегда имеют субъективный характер, и поэтому от них лучше воздержаться, тем более что стремление судить, в конце концов, отбивает желание объяснять.

История рассматривалась Блоком и Февром как «тотальная» или «глобальная». Под этим понятием подразумевалась не всемирная история, а история людей, которые жили в определенном регионе в определенное время, взятая в аспекте максимально возможных точек зрения с максимально возможной широтой охвата. Тем самым отвергалось разделение истории на политическую, экономическую, социальную, духовную и тому подобные частичные истории, она приобретала комплексный синтезирующий характер.

В сущности, та задача, которую поставили основатели школы «Анналов» — органически, а не механистически соединить социальное и культурное в историческом исследовании, показать их взаимную обусловленность — до сего времени остается нерешенной проблемой. Но Блок и Февр показали, в каком направлении должно продвигаться историческое исследование, чтобы исполнить свою роль, и в этом их огромное достижение и значение для последующего развития историографии.

К концу 30-х годов позитивистская методология, по-прежнему на практике владеющая умами большей части историков, в целом исчерпала потенциал дальнейшего развития. В методике и технике критики источников и анализа фактов она достигла такого уровня формального совершенства, превзойти который в принципе было, видимо, уже невозможно. Но позитивистская историография оставалась описательной, беспроблемной наукой, уже не отвечавшей духу и потребностям новой эпохи.

На смену классическому позитивизму приходит неопозитивизм, основные идеи которого сформировались в рамках деятельности Венского кружка, объединившего философов и физиков Венского университета. Организатором кружка являлся Мориц Шлик (1882-1936), руководитель кафедры философии индуктивных наук университета, а наиболее видными представителями — Отто Нейрат (1882-1945), Рудольф Карнап (1891-1970) и особенно Людвиг Витгенштейн (1889-1951), автор знаменитого «Логико-философского трактата» (1921).

Венский кружок разработал ряд основополагающих принципов неопозитивизма, которые в той или иной форме были восприняты многими историками, но лишь после второй мировой войны. Принципы эти заключались в признании нескольких постулатов.

Все социальные явления подчиняются общим и для природы, и для истории законам, носящим универсальный характер (натурализм).

Методы социально-исторического исследования должны быть такими же точными, строгими и объективными, что и методы естественных наук (сциентизм).

Субъективные аспекты человеческого поведения можно исследовать анализом не сознания, которое в принципе непосредственно не наблюдаемо, а открытых поступков и поведения (бихевиоризм).

Истинность всех научных понятий, гипотез и утверждений должна устанавливаться на основе эмпирических процедур и практической проверяемости (верификация).

Все социально-исторические явления должны быть описаны и выражены количественно (квантификация).

Социология и история должны быть свободны от оценочных суждений и связи с любой идеологией (методологический объективизм).

В мировой исторической науке межвоенного периода наблюдались как общие тенденции, так и специфические явления, обусловленные национальными особенностями и традициями. Лидирующее положение занимали французская и британская историческая наука, быстрыми темпами развивалась также историография США. Ведущая прежде во многих отношениях германская историческая наука в начале 20-х годов была оттеснена на второй план ввиду поражения и дискредитации ее националистических историко-политических концепций. Так, немецкие историки не были даже приглашены на первый после войны международный конгресс, состоявшийся в Брюсселе в 1923 г., они появились лишь на следующем конгрессе 1928 г. в Осло.

Общей тенденцией этого периода явилось становление современной экономической истории, тесно связанной с зародившейся тогда же, на рубеже 20-30-х годов количественной историей. Последняя получила толчок для своего развития в связи с созданием научной истории движения цен в виде длинных статистических рядов, охвативших огромный период от XIV до XIX в. и требующих математической обработки.

Экономическая история, которая получила в то время наибольшее развитие в Великобритании, Франции и США, соединила целый раздел истории с другой важнейшей гуманитарной наукой — экономикой, сохранив при этом стремление изучать не застывшие структуры, а движение, развитие, изменения в сфере экономики. Начав с движения в области цен, она пыталась выяснить волновую структуру и конъюнктурную динамику в сфере хозяйства. Не случайно, классическая работа того периода, созданная французским ученым Франсуa Симианом (1873-1935) называлась «Долгосрочные экономические колебания и мировой кризис» (1932). Не производство и отношения, возникающие в его сфере, а процессы обмена и распределения являлись главным объектом исследования экономических историков.

Со становлением экономической истории было тесно связано и постепенно вызревающее в межвоенные годы оформление социальной истории. Ее контуры оставались еще неясными, границы — расплывчатыми, сама социальная история зачастую рассматривалась как придаток к истории хозяйства.

Самое известное определение социальной истории дал британский ученый Дж. Тревельян, когда назвал ее историей без политики, т.е. она охватывала все сферы жизни человеческого общества за исключением политической. Но действительно самостоятельным предметом социальная история при столь неопределенной трактовке стать не могла.

Замена господства политики господством экономики проявилась в устойчивом общепринятом выражении — социально-экономическая история, подразумевающем неразрывную прочную связь. Такое двуединство с приматом экономики во многом происходило под влиянием марксизма, хотя первыми крупными специалистами по экономической истории были не марксисты, а те ученые, которые находились под впечатлением от глубокого воздействия индустриализации на трансформацию общества и на изменение положения отдельных социальных групп.

textarchive.ru

Историография нового и новейшего времени стран европы и америки — Документ

Как и прежде, важный вклад в изучение Гражданской войны (особенно участия в ней негров-рабов) вносят историки, группирующиеся вокруг Ассоциации по изучению жизни и истории негров.

Тема социального реформизма в неолиберальной историографии. Разделяя в 40-50-х гг. вместе с консерваторами многие положения теории «согласованных интересов» неолиберальное направление имело ряд существенных особенностей. Во-первых, либеральные историки не отрицают борьбу либеральной и консервативной традиций, а нередко и социальных противоречий на протяжении всей истории США. Во-вторых, отправляясь от концепции «старого» и «нового» капитализма, они при­лагают теорию консенсуса, прежде всего, к истории США XX в. Главная тема их исследований — история реформ в этот период.

Опираясь на действительно серьезные перемены, происшедшие в функционировании многих институтов американского общества в XX в. как в результате развития производительных сил, так и проведения социально-экономических и политических реформистских преобразований, представители неолиберального направления полагают, что наиболее разрушительные для общества черты в деятельности «дикого капитализма» ныне поставлены под контроль закона. Двигатель общественного развития видится ими в «среднем классе» — в кругах интеллигенции, реформист­ских идеологах, которые, руководствуясь альтруистическими или эгоис­тическими мотивами, добивались улучшения социальных условий жизни народа. Важнейшая роль при этом отводится внеклассовому арбитру-государству (в этом главное отличие неолибералов от классических либералов прошлого времени, исповедовавших индивидуализм), способ­ному смягчить или даже полностью излечить недуги буржуазного обще­ства.

Неолиберальная историография в отличие от консервативного на­правления гораздо чаще обращалась к экономическим процессам, как одному из факторов общественного развития, но важнейшая роль отводилась идейным, политическим и психологическим мотивам. Естественно в центре внимания оказались реформистские курсы и личности президентов Т. Рузвельта, В. Вильсона, Ф. Рузвельта, Дж. Кеннеди.

Неолиберальная трактовка во многом была направлена против прогрессистской историографии, выдвигавшей на первый план социальные конфликты в истории США.

Ведущие историки неолиберального направления — Р. Хофстедтер (1916-1970) и А. М. Шлезингер-младший. В первой своей крупной ра­боте «Социал-дарвинизм в американской мысли» (1944) Хофстедтер дал тонкий анализ широкого спектра социальных учений и, в первую оче­редь, теории «выживания наиболее приспособленных», выросших в Аме­рике конца XIX в. на почве свободного предпринимательства. Ин­теллектуальная история США этого периода, с господствующей доктри­ной грубого индивидуализма, послужила антитезой реформизму, глав­ной теме последующих работ Хофтстедтера «Американская политическая традиция» (1948), «Эра реформ» (1955). Хофстедтер выделил три главных периода реформ: «Аграрное движение, нашедшее наивысшее выражение в популизме 90-х годов и избирательной компании Брайана 1896 г.; прогрессистское движение, развивавшееся с 1900 по 1914 г.; новый курс, динамическая фаза которого сконцентрировалась в нескольких годах третьего десятилетия»[23].

Научные интересы самого Хофстедтера были сосредоточены глав­ным образом вокруг проблем реформизма начала XX в. Он дает широ­кую панораму, рисуя бурный процесс индустриализации и урбанизации на рубеже веков, и весьма реалистически показывает разорение фермерства. Средние слои города — юристы, врачи, священники, мелкие предприниматели (по терминологии Хофстедтера, «старый средний класс») — также теряют свои позиции в социальной жизни стра­ны, а рядом с ним вырастает «новый средний класс» (технический персонал, служащие корпораций и т.д.).

Для объяснения хода событий Хофстедтером характерен акцент на психологическую мотивацию. Исторический процесс выступает у него, прежде всего, как ряд социально-политических изменений, обусловленных переменой «психологической атмосферы», то есть господствующих в обществе на­строений, мнений, эмоций. Популистское движение и демократическое движение начала XX в. он объясняет как психологическую реакцию на «революцию в статусе», связанную с переходом от «условий аграрно­го общества к современной городской жизни». Требования популистов, согласно Хофстедтеру, глубоко консервативны, они — продукт мифа о потерянном «аграрном Эдеме», «ностальгия по утраченным идеалам»; антимонополистические протесты начала XX в. также обусловлены воспоминаниями об ушедших временах свободной конкуренции, это — в немалой мере «восстание против дисциплины индустриального общества».

Переводя конфликт в сферу психологии (пусть и со значительны­ми элементами социальной психологии), Хофстедтер, по существу, отрывает его от материальных корней. Ему чуж­да мысль о том, что борьба популистов и «разгребателей грязи», но­сила антимонополистический характер, способствовала проведению демократического социально-экономического законодатель­ства и расширению политических прав. С другой стороны, очень раз­нородное по своему социальному составу реформистское движение ри­суется Хофстедтером как единый поток. «Прогрессизм, — писал он, — был не столько движением какого-либо класса или коалиции классов против определенного класса или группы, а, скорее, он был широким и удивительно доброжелательным движением большинства общества за идеалы возрождения»[24]. Динамичные лидеры, находящиеся у власти, опираясь на принципы реформистских идеологов и используя силу государства, проводят антитрестовское законодательство и вносят кор­рективы в политические основы, демократизирующие политическую структуру. Конец XIX — начало XX в. становится исходной вехой в трансформации капитализма.

[1] «American Historical Review», April 1951, p. 711-712.

[2] См. Тишков В. А. История и историки в США. М., 1985.

[3] «American Historical Review», January 1950, р. 284.

[4] «American Historical Review», January 1951, р. 273.

[5] «The Economic History of the United States», ed. by H. David a. a., 10 vols. N. Y., 1945-1951; «The History of the South», ed. by W. N. Stephenson and E. M. Coulter, 10 vols. Baton Rouge and Austin, 1948-1967; «The Chicago History of American Civilization», N. Y., ed. bу D. Boorstin. Chicago, 1945-1954.

[6] См. Архивное дело в Соединенных Штатах Америки: Реф. обзор. В. Н. Гармаш. М., 1976; Тишков В. А. Ук. соч.

[7] См.: A National Program for the Publication of Historical Documents. A Report to the President… Wash., 1954.

[8] См. Бэрг М. П. // Устная история в Соединенных Штатах. «Новая и новейшая история», 1976, № 6.

[9] См. Кунина А. Е. США: методологические проблемы историографии. М., 1988, с. 75-82.

[10] Destler Ch. Some Observations on Contemporary Historical Theory. — American Historical Review, 1950, April, p. 503-526; Beal H. The Professional Historian: His Theory and His Practic. — Pacific Historical Review, 1953, August.

[11] Hofstadter R. The American Political Tradition and the Men Who Made It. N. Y., 1948, p. VIII.

[12] Hartz L. The Liberal Tradition in America. N. Y., 1955. (Русск. пер. Луис Харц. Либеральная традиция в Америке. М., 1993)

[13] Boorstin D. J. The Genius of American Politics. Chicago, 1953.

[14] Brown R. E. Middle-Class Democracy and Revolution in Massa­chusetts, 1691-1780. Ithaca, 1955.

[15] Boorstin. D. J. Op. cit., p. 68.

[16] The American Revolution. How Revolutionary It Was. Ed. by J. A. Billias. N. Y., 1970, p. 100.

[17] См. Согрин В. В. Критические направления немарксистской историографии США XX века. М., 1987, с. 121-150.

[18] Morris R. B. Government and Labor in Early America. N. Y., 1946.

[19] Jensen M. The New Nation: A History of the Confederation, 1781-1788, N. Y., 1959; Douglass E. P. Rebels and Democrats. Chapel Hill, 1955.

[20] Nicols R. Discruption of Americari Democracy. N. Y., 1948.

[21] Stampp К. The Peculiar Institution. Slavery in the Antebellum South. N. Y., 1956.

[22] Woodward Vann C. Reunion and Reaction. Boston, 1951.

[23] Hofstadter R. The Age of Reform. From Bryan to F. D. R., N. Y., 1955, p. 3.

[24] Hofstadter R. Op.cit., p. 5.

Глава 3. Французская историография во второй половине XX века. «Новое историческое мышление» и «новая историческая наука»

Вторая половина XX века стала временем подъема и обновления французской исторической науки. Во Франции появилась целая плеяда крупных историков, труды которых обрели широкое международное звучание. Продолжая и развивая традиции школы «Анналов» межвоенного времени, они подвергли пересмотру тематику, исследовательские методы и само понимание предмета исторической науки. По мнению многих историков, произошла своеобразная «историографическая революция», которая привела к возникновению «новой исторической науки» и окaзала глубокое воздействие на всю мировую историографию.

Обновление исторической науки было тесно связано с эволюцией французского общества и с общими процессами социального развития. События всемирно-исторического значения: вторая мировая война и разгром фашизма, возникновение целого ряда государств, провозгласивших своей целью строительство социализма, конец колониальной системы, научно-техническая революция, а в более позднее время — крушение социалистической системы, распад СССР и многое другое, потребовали осмысления нового исторического опыта, адаптации исторической науки к условиям стремительно меняющегося мира.

В развитии французской историографии второй половины XX века выделяются два основных периода, границей между которыми можно считать приблизительно середину 70-х г. По мнению французских историков, наиболее плодотворным было «славное тридцатилетие»[1] 1945-1975 гг., когда французская историография заняла ведущую роль в мировой историографии и пользовалась огромным авторитетом в общественном мнении. Состояние исторической науки в первые послевоенные годы во многом определялось общественно-политической обстановкой, сложившейся во Франции после освобождения от немецко-фашистской оккупации. Ее характерной чертой был небывалый подъем левых сил и рост влияния марксизма, связанный с победой Советского Союза в войне против фашизма, участием Французской коммунистической партии в движении Сопротивления и ее превращением в самую многочисленную партию страны. Наряду с Италией, Франция стала одной из двух крупных капиталистических стран, в которых марксистские идеи получили сравнительно широкое распространение. В послевоенное время выросла и активизировалась группа французских историков-марксистов, формирование которых началось в 30-е годы. К работе над докторскими диссертациями приступили А. Собуль и К. Виллар. В коммунистическую партию вступили, (но потом в разное время вышли из нее) молодые талантливые историки, ставшие позднее крупными учеными: М. Агюлон, Ж. Бувье, Ф. Фюре, Э. Ле Руа Лядюри и другие.

Воздействие марксизма сказалось и на трудах многих других историков, не являвшихся марксистами. Марксистская терминология, в первую очередь такие понятия как базис», «надстройка», «способ производства», «производственные отношения», «классовая борьба» прочно вошла в обиход. «Французские историки становились все более восприимчивыми к расплывчатому «диффузному» марксизму, который побуждал их придавать особую ценность экономическому фактору в историческом объяснении; в то же время некоторые точные понятия воспринимались ими и проникали в их словарь»[2], — указывается в коллективном труде, изданном в 1965 г. Французским комитетом исторических наук. Однако, и соглашаясь с отдельными марксистскими положениями, большинство историков отвергало общую теорию, методологию и, особенно, политические выводы марксизма.

В послевоенные годы сохранили свое влияние сторонники релятивистской «критической философии истории», которую до войны пропагандировал философ, социолог и политолог Раймон Арон. В послевоенный период Арон занимался, главным образом, социологией и политологией, а наиболее известным сторонником «критической философии истории» стал историк античности А. И. Марру (1904-1977), книга которого «Об историческом познании» выдержала в 1954-1975 гг. семь изданий. Следуя, в основном, за Ароном, Марру доказывал, что «история не отделима от историка»[3], который неизбежно привносит в изучение прошлого свои субъективные взгляды, по-своему интерпретирует и обрабатывает исторические факты, вследствие чего «история будет тем, что он сумеет выработать».

Марру признавал объективное существование исторической реальности, отраженной в содержании источников, считал историческое знание подлинным, достоверным, научным[4], но отрицал возможность полного и адекватного познания исторического процесса. По его словам, «история — это то, что историк сумеет захватить из прошлого, однако, проходя через его познавательный инструментарий, это прошлое было так обработано и переработано, что стало совершенно обновленным и онтологически совсем другим»[5]. Согласно Марру, в конечном итоге, «история – это не больше того, что мы считаем разумным принять за истину в нашем понимании той части прошлого, которую открывают наши документы.»[6]

Как и в межвоенный период, релятивистские идеи нe получили большого распространения среди французских историков, которые, по словам самого Марру, продолжали проявлять «крайнее недоверие ко всякой философии истории»[7]. Решающее влия­ние на развитие французской историографии продолжали оказывать работы крупных историков, которые еще в 30-е годы поставили вопрос о пересмотре методологических принципов традици­онной «позитивистской» историографии. Это были, прежде всего, труды школы «Анналов», а также работы Э. Лябрусса, П. Ренувена и Ж. Лефевра.

Направление «Анналов». Фернан Бродель. После трагической гибели Mapка Блока, расстрелянного оккупантами в 1944 году за участие в движении Сопротивления, главой «школы Анналов» остался Люсьен Февр, избранный в 1951 г. членом Академии. В послевоенный период он занимался, главным образом, научно-организационной деятельностью: руководил журналом «Анна­лы» (Annales) и созданной в1947 г. VI секцией (экономических и социальных наук) Практической школы высших исследований, которую Февр превратил в крупное научно-учебное учреждение, располагающее большими финансовыми и издательскими возможностями.

Февр очень остро ощущал происходящие в мире гигантские переме­ны, требовавшие объяснения со стороны историков. «Все сразу рушится вокруг нас», — писал он в 1954 году. «… Научные концепции ниспровергаются под неудержимым напором новой физики, революция в искусстве подвергает сомнению прежние эстетические воззрения, карта мира полностью меняется, новые средства сообщения преобразу­ют экономику. Повсюду против старой Европы и против государств, проникнутых европейской культурой, восстают вчера еще порабощенные нации Востока и Дальнего Востока, Африки и Азии; нации, которые казались навсегда погребенными в витринах застывших археологичес­ких музеев, теперь пробуждаются и требуют своего права на жизнь. Все это и еще многое другое нас тревожит и предвещает нам близкую гибель. Но мы видим также рождение нового мира и не имеем права отчаиваться. Его еще надо понять и не отказываться от света, который может пролить муза истории Клио».[8]

Продолжая начатую им вместе с Блоком борьбу против традиционно-позитивистской «событийной» истории, Февр взывал «к другой истории»[9], включающей в себе все стороны жизни и деятельности человека. Он предлагал постепенно переходить от изучения экономической и социальной истории, являвшейся главным предметом внимания «Анналов» межвоенного времени, к более широким темам: истории различных человеческих о6ществ, их экономическим основам, их цивилизaциям. В соответствии с такой программой журнал «Анналы» в 1946 г. изменил свое прежнее название «Анналы экономической и социальной истории», на новое, отражавшее изменение его интересов: «Анналы. (Экономика. Общества. Цивилизации.)» («Annales. Economies. Societes. Civilisations.»).

Большую роль в распространении и упрочении методологических принципов школы «Анналов» в послевоенные годы сыграли теорети­ческие и полемические труды ее основоположников, особенно опубликованная посмертно в 1949 г. «Апология истории» Блока и сборник статей и рецензий Февра: «Битвы за историю» (1953) и «За целостную историю» (1962)[10]. Однако главные научные достижения школы «Анналов» в послевоенные годы были связаны с работами более молодых историков «второго поколения», лидером которого стал ученик и друг Февра, крупнейший французский историк и организатор науки Фернан Бродель (1902-1985).

Сын учителя, родившийся и выросший в деревне, Бродель называл себя «историком с крестьянскими корнями»[11], которого всегда интересовали условия труда и быта трудящегося населения. Его научные взгляды складывались, прежде всего, под влиянием Блока и Февра, но, подобно своим учителям, Бродель ценил и достижения марксистской мысли. «Несомненно, что на мои концепции, как и на концепции первого поколения школы «Анналов» сильно повлиял марксизм, но не как политическая доктрина, а как модель исторического, экономического и социального анализа[12], писал Бродель советскому историку В. М. Далину. Не считая ни себя, ни Блока, ни Февра «буржуазными» или даже «немарксистскими историками»[13], Бродель видел главное дело своей жизни, в создании «совершенно новой истории»[14], которую он называл «глобальной», или «тотальной», (то есть, всеобъемлющей) историей, «чьи пределы расширяются на­столько, что охватят все науки о человеке, всю их совокупность и универсальность»[15].

Первым крупным трудом Броделя, в котором он предпринял попытку написать «глобальную историю» большого региона, было исследование «Средиземное море и мир Средиземноморья в эпоху Филиппа II». Бродель задумал эту работу в 30-е годы, а начал писать в немецком плену (где находился в 1940-1945 гг.), пересылая Февру готовые части книги.

Пocлe возвращения из плена Бродель завершил свой огромный (более тысячи страниц) труд, основанный на тщательном изучении архивов Испании, Франции, Италии, Германии, Австрии, Ватикана и Дубровника; защитил его в качестве докторской диссертации (1947) и опубликовал в 1949 г. ( 2-ое издание 1966 г.).

В центре труда Броделя находился непривычный для историков того времени персонаж: «мир Средиземноморья» во второй половине ХVI века. По словам самого Броделя, в первой части книги рассматривалась «почти неподвижная история», т. е. история взаимоотношений человека с окружающей его средой; во второй части — «история медленных изменений», или «структурная история», то есть развитие экономики, общества, государства и цивилизации; наконец, в третьей части, названной «События, политика и люди», изучалась быстротекущая «событийная история[16]. Стремясь объединить историю и географию в единую «геоисторию», Бродель отводил особо важную роль среде обитания человека. Согласно его концепции, степи и горы, возвышен­ности и низменности, моря, леса, реки и другие географические структуры определяют рамки деятельности человека, пути сообщения, а, следовательно, и торговли; местоположение и рост городов. На их основе возникают медленно изменяющиеся эконо­мические и социальные структуры, к изучению которых призывали «Анналы»: общество, государство, цивилизация. Они служат фундамен­том для сравнительно быстро меняющихся «конъюнктурных» политичес­ких событий, сравнимым по своей протяженности со временем человеческой жизни.

Основной особенностью методологического подхода Броделя было противопоставление прочных, устойчивых «структур» меняющимся «конъюнктурам» и еще более эфемерным «событиям», представляющим, по красочному выражению Броделя, лишь «поверхностное волнение» океана истории, «пыль мелких фактов»[17]. Другой важнейшей методо­логической идеей, впервые высказанной Броделем в «Средиземно­морье», была мысль о разных «скоростях» исторического времени. Он различал время «большой длительности» (la longue duree), то есть время существования наиболее прочных «структур» и дли­тельных процессов общественного развития, и короткое время (1е temps bref) — время быстро пpoтекaющих политических событий или индивидуальной жизни человека. По мнению Броделя, для историка наиболее интересны процессы большой длительности, ибо они определяют развитие челове­чества. В рамках «короткого времени» историку нечего делать; это, «по преимуществу, время хроникера, журналиста»[18].

Новаторская по содержанию, насыщенная свежими архивными мате­риалами, блестяще написанная книга Броделя сразу получила европей­скую и мировую известность. Февр писал, что это «не только профес­сиональный шедевр, но много больше. Революция в понимании истории. Переворот в наших старых привычках. Историческая мутация первосте­пенного значения»[19].

По существу, работа Броделя стала важнейшим этапом в утверждении «нового структурного типа исторической рефлексии»[20]. Она положила начало так называемой «структурной истории», которая видит свою главную задачу в изучении различных общественных «структур». Сам Бродель неоднократно подчеркивал свое тяготение к «структурной истории». Иногда он даже восклицал: «Долой событие!» Во втором издании своей книги Бродель писал: «Я «структуралист» по темпераменту, меня мало влечет к событию, и я лишь частично испытываю влечение к конъюнктуре, к группе событий, имеющих общие признаки»[21].

Поднятые Броделем вопросы о роли устойчивых общественных структур и различных скоростях протекания исторических процессов обогащали историческое мышление и открывали новые перспективы научного исследования, однако пренебрежительное его отношение к «событиям» и «короткому времени» вело к недоо­ценке исторического значения сравнительно кратковременных, хотя и очень значительных событий (например, войн или революций), которые оказывали большое влияние на ход истории.

Высказанные Броделем идеи перекликались с философией и методологией «структурализма» — нового направления в гуманитарном знании, главными представителями которого во Франции были антрополог К. Леви-Стросс и философ М. Фуко. Зародившись первоначально в лингвистике, структурализм получил широкое применение в литературоведении, психологии, этнологии, а затем и в истории. «Структурная история» Броделя, предложенная им проблематика научных исследований, его методология и терминология быстро вошли в моду. По словам Броделя, уже в 40-е годы «вся университетская молодежь устремилась к той истории, которую проповедовали «Анналы»[22].

Вместе с Февром Бродель стал признанным лидером школы «Анналов». В 1949 г. он сменил его на посту заведующего кафедрой современной цивилизации в Коллеж де Франс, а в 1956г. после смерти Февра возглавил журнал «Анналы» и VI-ю секцию Практической школы высших исследований. По инициативе Броделя и под его руковод­ством в 1962 году был основан «Дом наук о человеке», — главный французский центр междисциплинарных исследований в области гумани­тарных наук. Руководимый Броделем журнал «Анналы» систематически публиковал работы, посвященные процессам большой длительности и влиянию на них различных факторов: географических, климатических, демографических, психологических. Стремясь к междисциплинар­ным исследованиям, «Анналы» уделяли особое внимание разработке крупных комплексных тем, таких как «История и климат», «История и лингвистика», «История и психология» и т. п.

В русле направления «Анналов» был создан ряд выдающихся исследований. Почти все они посвящены истории средних веков, но их методологические подходы и общее направление оказали глубокое влияние на всю французскую и мировую историогра­фию. В 1955-1957 гг. историк Пьер Шоню опубликовал и защитил в качестве докторской диссертации 10-томную работу «Севилья и Атлантика», написанную в духе так называемой «серийной истории». Шоню поставил перед собой задачу воссоздать статистические серии фактов экономического развития, на основе которых можно было бы судить о росте или упадке общества, а в более широкой перспективе — о «времени жизни» той или иной цивилизации.

В качестве главного предмета своей «серии» Шоню избрал историю морской торговли между Испанией и Америкой. Обработав огромное количество архивных данных о тоннаже и стоимости морских перево­зок, осуществляемых через порт Севильи в течение почти 150 лет: с 1504 по 1650 год, Шоню нарисовал общую картину развития морской торговли в Атлантике, в которой, однако, по словам Броделя, «чело­век отсутствует или, в лучшем случае редко и бесполезно присут­ствует»[23]. Отмечая фазы подъема или упадка торговли и, соответ­ственно, — всей европейской экономики, Шоню не останавливался на их причинах, ибо намеренно исключил из рассмотрения все, что выходило за пределы его статистических серий, в том числе историю городов, ремесел, развитие капитализма и т. д.

Серьезную и во многом удачную попытку создания «глобальной истории» в масштабе Лангедока (одной из французских провинций) предпринял ученик Броделя Эммануэль Ле Рya Лядюри. В его доктор­ской диссертации «Крестьяне Лангедока» (1966) на основе тщательного исследования архивных документов были реконструированы статисти­ческие серии, воссоздающие картину производства всех основных видов сельскохозяйственной продукции, движения земельной собствен­ности, эволюции цен и доходов, демографических изменений и положе­ния крестьянства в течение 300 лет.

По словам самого автора, главное действующее лицо его книги — это «большой аграрный цикл, охватывающий период с конца 15 и до начала 18 в., наблюдаемый во всей его тотальности»[24]. На протяжении этого цикла чередовались фазы экономического подъема и упадка. Их смены Ле Руа Лядюри объяснил воздействием многих факторов: географических, климатических, биологических, экономических, культурно-психологических, но ни один из них, по его мнению, не является решающим. Сельское общество он рассматривал как устойчивое, стабильное, мало способное к изменению, динамика которого зависит от соотношения количества населения и наличных средств поддержания жизни.

В связи со школой «Анналов», но в значительной степени, самостоятельно развивались новые научные направления, прежде всего, изучение менталитета (взглядов, представлений, умонастроений). Выдающиеся французские медиевисты Робер Мандру и Жорж Дюби положили начало его исследованиям. В своей докторской диссертации (1968) Мандру выяснил, как формировались представления о «нечистой силе»; почему в средние века устраивались процессы против ведьм, и почему потом они прекратились. Дюби показал пример нового подхода к истории в небольшой, но очень известной книге о битве французов и германцев при городе Бувине в 1214 г. Там Дюби изучал не только и не столько саму битву, сколько французское общество того времени, его взгляды, нравы, представления, образ жизни и образ мышления.

textarchive.ru

Реферат — Историография нового и новейшего времени стран Европы и Америки

Историография нового и новейшего времени стран

Европы и Америки

Предисловие

Вышедший в 1990 г. коллективный труд «Историография нового времени стран Европы и Америки» охватывал историю исторической науки по проблемам нового времени от эпохи Возрождения до начала XX века и получил благожелательную оценку научной общественности. Настоящее издание представляет собой продолжение и завершение этого труда. Оно содержит обзор развития европейской и американской исторической науки в новейшее время. В нем рассматриваются за период с 1918 г. до середины 1990-х годов главные проблемы как новой, так и новейшей истории.

За прошедшее время между выходом в свет двух томов в стране произошли глубокие перемены. После распада СССР возродилось суверенное Российское государство, произошли существенные изменения в общественно- политической жизни, создавшие основу для идейного плюрализма. Уходит в прошлое целая эпоха. Это оказало глубокое влияние на историческую науку, органически включенную в жизнь современного общества. Перед отечественными учеными встала настоятельная потребность в формировании нового понимания истории и обогащении самих подходов к постижению прошлого. Это понимание должно учитывать новейшие тенденции в развитии зарубежной историографии и вести с ней постоянный творческий диалог, что непременно предполагает знание этих тенденций. То обстоятельство, что при сохранении определенной национальной специфики почти во всех странах наблюдаются одинаковые либо сходные явления и процессы интеграционного характера, позволяет говорить о поистине единой мировой науке, органической частью которой становится российская историография.

Авторы настоящего учебного пособия стремились воспроизвести с возможной полнотой явления и процессы, происходящие в зарубежной исторической науке XX века, ее достижения и слабости, основные проблемы и результаты ее развития к середине 90-х годов нашего столетия. При этом особое внимание обращено на «новую историческую науку», выдвинувшую в последние десятилетия количественный анализ и плодотворный междисциплинарный подход.

При анализе советской историографии авторы отходят от представления о марксизме как единственно научной методологии социально-исторического познания, но и не приемлют нигилистического отрицания материалистического понимания истории. Это дает возможность более взвешенно и объективно рассмотреть развитие советской историографии, выделить действительно глубокие исследования, обогатившие мировую историческую науку и отсечь конъюнктурные работы.

К сожалению, ввиду трудностей объективного и финансового характера выход в свет данного издания затянулся на несколько лет. Кроме того, рамки определенного объема книги вынудили отказаться от рассмотрения исторической науки ряда тех стран, которые были представлены в первом томе (Австрия, Испания, Скандинавия, страны Восточной Европы). Конечно, это в известной мере обеднило содержание данного труда, но, тем не менее, в нем достаточно полно представлена историческая наука тех стран, которые играют ведущую роль и определяют общий уровень развития мировой историографии.

Таковы некоторые проблемы, связанные с написанием учебного пособия по историографии нового и новейшего времени. Конечно, более выверенные оценки деятельности историков, школ, направлений в свою очередь зависят от нашего отношения к тем или иным изучаемым историческим событиям, а процесс их нового осмысления далеко не закончен. Авторский коллектив кафедры новой и новейшей истории исторического факультета МГУ, работавший над созданием этой книги, пытается, однако, уже сейчас дать хотя бы неполные ответы на возникающие проблемы.

Поэтому мы оставляем право за читателем, (а учебное пособие предназначено для студентов, аспирантов, преподавателей курсов историографии всеобщей истории), полное право как на согласие с нашими трактовками и интерпретациями, так и на сомнения, возражения и критику, которую редакционная коллегия учебного пособия с благодарностью примет

^ Часть I. Историческая наука в межвоенный период (1918-1945).

Введение

Ураган первой мировой войны разметал многие привычные старые каноны, обнаружил хрупкость европейской цивилизации и культуры, резко усилил сомнения в поступательной направленности исторического процесса. Были поколеблены и уверенность в настоящем, и вера в будущее, возросли настроения скепсиса и разочарования.

В горниле войны и революций сгорели три крупнейших империи — Российская, Австро-Венгерская и Османская. Однако, кроме России, революционный подъем 1918-1920 гг. везде потерпел неудачу. Мировая и гражданская войны изолировали российскую революцию от остальной Европы в течение трех лет наиболее острого социального кризиса капиталистической системы, что позволило успешно справиться с пролетарскими выступлениями в Германии, Австрии, Италии и Венгрии. Эти поражения показали, что исторически сложившийся перевес сил капитализма в Центральной и Западной Европе над радикальной частью рабочего класса сохранился и после первой мировой войны. Тем не менее, пролетариат оставался грозным противником буржуазии, опасавшейся роста хорошо организованных и жестко руководимых Коминтерном коммунистических партий.

Оказался краткосрочным и подъем экономики. Уже в 1929 г. из США в Европу перекинулся величайший в истории экономический кризис, вызвавший гигантскую безработицу и новый всплеск социальных конфликтов. Кризис завершил начавшийся ранее процесс свертывания либерально-парламентарной демократии и установления террористических авторитарных и тоталитарных режимов в Италии, Германии, Австрии, Венгрии, Испании, Португалии и ряде других стран Восточной и Юго-Восточной Европы.

Мировой экономический, демографический (почти во всех промышленно развитых странах коэффициент воспроизводства населения был в 1930-1939 гг. меньше единицы, т.е. умирало больше, чем рождалось) и политический кризис означал конец того типа развития и экономического роста, который был характерен для XIХ века. Новые технологии, научные открытия (волновая механика, квантовая физика, создание искусственных изотопов, первые шаги кибернетики и телевидения, зарождение ракетной техники, создание антибиотиков, проникновение в тайны человеческой души на основе психоанализа), изменение самого образа жизни в 30-е годы являлись проблеском новой цивилизационной системы, родовыми схватками будущего мира.

Новым явлением в развитии мировой исторической науки 20-30-х годов стало возрастание интереса к марксизму, до первой мировой войны явление редкое и присущее только отдельным, наиболее глубоким ученым, например, Максу Веберу. Однако потрясения войны и революции в России, которые, казалось бы, подтверждали марксистскую концепцию о неизбежной смене обреченного капитализма социализмом привели к новой тенденции, к ускоренному развитию социально-экономических исследований, истории социально-классовой борьбы, рабочего движения, к попыткам нащупать общие закономерности исторического развития. Так, на VI Международном конгрессе историков в Осло в 1928 году его председатель, крупнейший норвежский историк Х. Кут сделал доклад о роли классовой борьбы в истории, используя принципы марксистской методологии, интерес к марксизму особенно заметен был в Германии и Франции.

В 20-е годы советскую историческую науку, которая, естественно, была метрополией марксизма, за рубежом еще рассматривали как наследницу дореволюционной российской, имевшей высокую научную репутацию.

Однако диалога и сотрудничества не получилось. Уже к концу 20-х годов историков старой школы в СССР перестали допускать к участию в международной научной жизни.

Поворот к конфронтации ясно прозвучал в апреле 1929 года в выступлении М. Н. Покровского на пленуме Коммунистическое академии, в котором он потребовал положить конец «мирному сотрудничеству» марксистов с учеными иных теоретических и политических взглядов и начать на них «решительное наступление». С этого времени советская историческая наука окончательно вступила на путь идейно-научного изоляционизма, имевшего для ее развития пагубные последствия, подмену диалога монологом, творчески бесплодным в силу монопольного диктата идеологии.

Все это не могло не сказаться на развитии мировой исторической науки, которую невозможно обособить или оторвать от совокупности всей интеллектуальной деятельности человечества. На рубеже 20-30-х годов возрастает стремление ответить на тревожные вопросы эпохи либо созданием глобальных теорий всего исторического процесса, либо в форме исторических сопоставлений и аналогий с прошлым, либо путем расширения исторического горизонта, включения новых сфер и проблем в область исследования.

Интерес к вопросу о смысле истории приобрел такое значение потому, что в отличие от прошлого были поставлены под сомнение не просто представления об отдельных сторонах исторического процесса — моральной, социально-экономической, религиозной. Оказалась поколебленной сама ценность и целостность истории как таковой. Классический позитивизм ХIХ века с его верой в линейный прогресс вновь и окончательно проявил свою неспособность ответить на новые вопросы и решить новые проблемы.

О вулканической взрывной подпочве истории сигнализировала необыкновенно артистическая книга немецкого философа Освальда Шпенглера (1880-1936) «Закат Европы» (2 тома, 1918-1922), ошеломляющее впечатление от которой как нельзя лучше соответствовало духовной атмосфере послевоенной Европы.

В основе концепции Шпенглера лежала идея культурно-исторического цикла в сочетании с принципом замкнутости локальных культур. Пионером этих идей Шпенглер не был. О круговороте в истории не раз писали самые различные мыслители от древности (Чжоу Янь, Гераклит, Платон) до нового времени (Дж. Вико, И. В. Гёте, Н. Я. Данилевский, Ф. Ницше). Но в отличие от них Шпенглер абсолютизировал свою основополагающую идею, превратив самобытность каждой отдельной культуры в полную ее обособленность.

Опираясь на обширный материал истории, археологии, этнографии, филологии, искусствоведения и прочих наук и продемонстрировав широчайшую эрудицию, Шпенглер раздвинул границы традиционной исторической науки и показал несостоятельность европоцентризма. Будучи историком культуры, он специфически толковал ее не как единую общечеловеческую, а как расколотую на восемь отдельных культур, каждая из которых возникает как органический порыв некой души по темной воле рока из бессознательных недр не менее темной прадуши.

Эти культуры, по концепции Шпенглера, следующие: египетская, вавилонская, китайская, греко-римская, византийско-арабская, западноевропейская и культура майя. Иногда он упоминал и о рождающейся только сейчас девятой культуре — русско-сибирской.

Каждая из этих культур подчинена жесткому биологическому ритму продолжительностью примерно в тысячу лет и проходит этапы жизни как организм — рождение, цветение, увядание, смерть. Каждая из них непроницаема для остальных, поскольку устремлена к самовыражению в присущем только ей ритме и тактах, к самопониманию в только ей грезящихся образах и символах. Ни одна из этих мировых культур не имеет, по Шпенглеру, никаких преимуществ перед другими. Но не потому, что все они равновелики, а потому, что они природные живые организмы, по отношению к которым такое понятие как оценка неприменимо вообще.

В развитии каждой из культур Шпенглер выделял два главных этапа — восхождения и упадка, который он называл «цивилизацией» или «окостенением», связанным с наступлением эпохи масс. Символами этой эпохи являются огромные города, приходящие на смену тесно связанным с природой деревням и небольшим городкам. Последней конвульсией каждой культуры, по Шпенглеру, является появление «Цезаря» (человека или государства, все равно), ведущего мировую войну и устанавливающего свое абсолютное господство над данной культурой. Хотя эта череда войн есть форма самоотрицания и гибели культуры, Шпенглер относился к этому с мрачным воодушевлением, ибо не видел для людей эпохи цивилизации никакого иного смысла, кроме участия в таких войнах.

Концепция Шпенглера была чрезвычайно, «свинцово», по словам Томаса Манна, фаталистична. Она не оставляла человеку никакой иной перспективы, кроме предписанного ему культурой требования «героического пессимизма». Но она настолько отвечала смятению умов послевоенной Европы, что появление книги «Закат Европы» стало подлинной сенсацией, а ее автор — кумиром тех кругов, которые ориентировались не на разумность теоретической аргументации (ее у Шпенглера не было вообще), а на эмоциональные переживания, навеянные пророчески эстетствующей манерой изложения и ожиданием грядущего апокалипсиса западной культуры.

На первый взгляд, внешне сходную с концепцией Шпенглера направленность носила и грандиозная теория исторического развития, созданная британским ученый Арнольдом Джозефом Тойнби (1889-1975) в монументальном двенадцатитомном труде «Постижение истории» (в 1934-1939 гг. вышли первые шесть томов).

Как и Шпенглер, Тойнби считал историческое существование человечества раздробленным на самозамкнутые единицы, которые он называл цивилизациями и насчитывал их (в окончательном варианте) 21. Но от своего немецкого предшественника Тойнби отличался в двух отношениях. Во-первых, он не настаивал на фаталистическом характере истории, а признавал за человеком способность к свободному выбору и самоопределению. Во-вторых, Тойнби отвергал непроницаемость друг для друга отдельных культур и считал, что объединяющую роль в истории играют мировые религии (ислам, буддизм, христианство), которые и являются высшими ценностями и ориентирами исторического процесса. Таким образом, в отличие от Шпенглера Тойнби восстанавливал, хотя и в ослабленной форме, идею единства мировой истории.

Неповторимый же облик каждой цивилизации Тойнби связывал с географической средой ее обитания, а динамику развития (стадии возникновения, роста, надлома, упадка и разложения) — с «законом вызова и ответа», включая в «вызов» как природные, так и социальные факторы.

Адекватный «ответ» на «вызов» — это, по Тойнби, заслуга «творческого меньшинства», которое выдвигает новые идеи и проводит их в жизнь благодаря своему дарованию и моральному авторитету в массах. Но по мере развития цивилизации правящая элита постепенно и неумолимо превращается в замкнутую самовоспроизводящуюся касту, утрачивает творческие способности и деградирует. Она превращается в «господствующее меньшинство» и опирается не на талант и авторитет, а на материальные инструменты власти, прежде всего на силу оружия. Она уже неспособна адекватно реагировать на новые «вызовы», что ведет к надлому и гибели цивилизации.

Кризис усугубляется появлением «внутреннего и внешнего пролетариата». К первому Тойнби относил слои людей, ведущих паразитическое люмпенское существование, которые не хотят ни трудиться, ни защищать родину, но зато готовы в любой момент затеять кровавую смуту, если не получат вожделенных «хлеба и зрелищ».

«Внешним пролетариатом» являются те народы на границах цивилизации, которые еще ведут варварское существование и угрожают постоянными набегами и вторжениями. Внутренние противоречия и внешние удары ведут цивилизацию к гибели, которая, однако, фатально не предопределена и может быть отсрочена либо рациональной политикой правящей элиты, либо «единением духа» на основе общих ценностей, главной из которых Тойнби считал вселенскую религию.

В поистине фантастической по богатству содержания концепции Тойнби было немало логических неувязок, неясностей и фактических ошибок, сомнительных аналогий. Но он впервые столь глубоко разработал понятие «цивилизация» и стремился показать, что история доступна для понимания и постижения, а человечество способно дать достойный ответ на все новые и новые «вызовы».

«Культурно-историческая монадология», т.е. представление об истории человечества, как состоящей из самозамкнутых дискретных единиц, Шпенглера и Тойнби при всех издержках раз и навсегда показала несостоятельность глобальной схемы мирового исторического процесса на основе обобщения опыта только Западной Европы.

В мировой исторической науке межвоенного периода наблюдалось определенное противоречие. С одной стороны, разочаровавшись в позитивизме, многие историки декларировали непознаваемость прошлого. Так, столь видные представители американской историографии как Чарлз Бирд (1874-1948) и Карл Лотус Беккер (1873-1945) заявили, что историческое познание произвольно и лишено всякой научности. Они утверждали, что «написание истории — акт веры» (Ч. Бирд), что «каждый сам себе историк» (К. Беккер).

Происходит это, по их словам, потому, что историк творит субъективно, он создает факты прошлого, исходя из собственных идей и представлений своего времени. На британской почве подобные идеи пропагандировал неогегельянец Робин Джордж Коллингвуд (1889-1943), для которого «вся история есть история мысли», а в Италии, где господствовала «этико-политическая школа», ее лидер Бенедетто Кроче (1866-1952) не уставал повторять, что «любая история есть современная история». Хотя следует признать справедливой мысль Кроче и Коллингвуда о том, что историю как таковую не следует сводить к истории самосознания, но для большинства людей последняя есть все же самый насущный и важный раздел исторического знания.

Впрочем, все эти теоретические декларации настолько противоречили коренным предпосылкам и практике исторической науки, что и оставались лишь декларациями, которым на деле не следовали даже сами их авторы, создатели значительных и совершенно реалистических исторических произведений.

Ряд историков, не поддавшихся методологической растерянности, осознал необходимость возрождения и обновления истории именно как науки, а не как спекулятивной абстракции или художественного творчества. Против как устаревшего позитивизма, так и иррационалистического субъективизма выступили французские историки Марк Блок (1886-1944) и Люсьен Февр (1878-1956), создавшие в конце 20-х годов журнал «Анналы экономической и социальной истории», ориентированный на построение обобщающего исторического синтеза.

Строго говоря, требования французских историков обратиться к сравнительному анализу социально-экономических процессов, к психологической стороне исторической жизни, к синтезу истории и географии оригинальными не являлись.

Новизна «Анналов» межвоенного периода заключалась в другом: в новой концепции творчества самого историка. Традиционной истории-повествованию была противопоставлена история-проблема. При таком подходе историк переставал быть рабом источников, зависимым от текстов, а становился активным создателем научной проблемы, диктовавшей как отбор материала, так и угол зрения, под которым этот материал анализировался.

Сама постановка научной проблемы вызвана потребностями современного историку общества. Не в том смысле, что историк переписывает прошлое в угоду настоящему, а в том, о котором еще прежде писали Генрих Риккерт и Макс Вебер.

Историк исходит и не может не исходить, хотя и обычно неосознанно, из той системы ценностей, которая характеризует его собственную культуру. Ею он руководствуется при отборе и анализе материала, поэтому любая историческая концепция или теория неизбежно приобретает релятивный характер.

Разумеется, это не означало, будто каждый историк сочиняет свою собственную историю в духе презентистов. Блок и Февр подчеркивали, что речь идет об изменении точки зрения на целое, на общую картину прошлого в соответствии с новым пониманием и новыми потребностями человеческого общества. Иначе говоря, историческое познание руководствуется определенной ценностной системой, но само оно не должно выносить оценочных суждений, ибо, как подчеркивал еще Макс Вебер, ценность и оценка — это совершенно различные понятия, путать которые недопустимо.

Блок считал, что задача ученого заканчивается объяснением того, как и почему произошло то или иное событие. Что касается оценок, то они всегда имеют субъективный характер, и поэтому от них лучше воздержаться, тем более что стремление судить, в конце концов, отбивает желание объяснять.

История рассматривалась Блоком и Февром как «тотальная» или «глобальная». Под этим понятием подразумевалась не всемирная история, а история людей, которые жили в определенном регионе в определенное время, взятая в аспекте максимально возможных точек зрения с максимально возможной широтой охвата. Тем самым отвергалось разделение истории на политическую, экономическую, социальную, духовную и тому подобные частичные истории, она приобретала комплексный синтезирующий характер.

В сущности, та задача, которую поставили основатели школы «Анналов» — органически, а не механистически соединить социальное и культурное в историческом исследовании, показать их взаимную обусловленность — до сего времени остается нерешенной проблемой. Но Блок и Февр показали, в каком направлении должно продвигаться историческое исследование, чтобы исполнить свою роль, и в этом их огромное достижение и значение для последующего развития историографии.

К концу 30-х годов позитивистская методология, по-прежнему на практике владеющая умами большей части историков, в целом исчерпала потенциал дальнейшего развития. В методике и технике критики источников и анализа фактов она достигла такого уровня формального совершенства, превзойти который в принципе было, видимо, уже невозможно. Но позитивистская историография оставалась описательной, беспроблемной наукой, уже не отвечавшей духу и потребностям новой эпохи.

На смену классическому позитивизму приходит неопозитивизм, основные идеи которого сформировались в рамках деятельности Венского кружка, объединившего философов и физиков Венского университета. Организатором кружка являлся Мориц Шлик (1882-1936), руководитель кафедры философии индуктивных наук университета, а наиболее видными представителями — Отто Нейрат (1882-1945), Рудольф Карнап (1891-1970) и особенно Людвиг Витгенштейн (1889-1951), автор знаменитого «Логико-философского трактата» (1921).

Венский кружок разработал ряд основополагающих принципов неопозитивизма, которые в той или иной форме были восприняты многими историками, но лишь после второй мировой войны. Принципы эти заключались в признании нескольких постулатов.

Все социальные явления подчиняются общим и для природы, и для истории законам, носящим универсальный характер (натурализм).

Методы социально-исторического исследования должны быть такими же точными, строгими и объективными, что и методы естественных наук (сциентизм).

Субъективные аспекты человеческого поведения можно исследовать анализом не сознания, которое в принципе непосредственно не наблюдаемо, а открытых поступков и поведения (бихевиоризм).

Истинность всех научных понятий, гипотез и утверждений должна устанавливаться на основе эмпирических процедур и практической проверяемости (верификация).

Все социально-исторические явления должны быть описаны и выражены количественно (квантификация).

Социология и история должны быть свободны от оценочных суждений и связи с любой идеологией (методологический объективизм).

В мировой исторической науке межвоенного периода наблюдались как общие тенденции, так и специфические явления, обусловленные национальными особенностями и традициями. Лидирующее положение занимали французская и британская историческая наука, быстрыми темпами развивалась также историография США. Ведущая прежде во многих отношениях германская историческая наука в начале 20-х годов была оттеснена на второй план ввиду поражения и дискредитации ее националистических историко-политических концепций. Так, немецкие историки не были даже приглашены на первый после войны международный конгресс, состоявшийся в Брюсселе в 1923 г., они появились лишь на следующем конгрессе 1928 г. в Осло.

Общей тенденцией этого периода явилось становление современной экономической истории, тесно связанной с зародившейся тогда же, на рубеже 20-30-х годов количественной историей. Последняя получила толчок для своего развития в связи с созданием научной истории движения цен в виде длинных статистических рядов, охвативших огромный период от XIV до XIX в. и требующих математической обработки.

Экономическая история, которая получила в то время наибольшее развитие в Великобритании, Франции и США, соединила целый раздел истории с другой важнейшей гуманитарной наукой — экономикой, сохранив при этом стремление изучать не застывшие структуры, а движение, развитие, изменения в сфере экономики. Начав с движения в области цен, она пыталась выяснить волновую структуру и конъюнктурную динамику в сфере хозяйства. Не случайно, классическая работа того периода, созданная французским ученым Франсуa Симианом (1873-1935) называлась «Долгосрочные экономические колебания и мировой кризис» (1932). Не производство и отношения, возникающие в его сфере, а процессы обмена и распределения являлись главным объектом исследования экономических историков.

Со становлением экономической истории было тесно связано и постепенно вызревающее в межвоенные годы оформление социальной истории. Ее контуры оставались еще неясными, границы — расплывчатыми, сама социальная история зачастую рассматривалась как придаток к истории хозяйства.

Самое известное определение социальной истории дал британский ученый Дж. Тревельян, когда назвал ее историей без политики, т.е. она охватывала все сферы жизни человеческого общества за исключением политической. Но действительно самостоятельным предметом социальная история при столь неопределенной трактовке стать не могла.

Замена господства политики господством экономики проявилась в устойчивом общепринятом выражении — социально-экономическая история, подразумевающем неразрывную прочную связь. Такое двуединство с приматом экономики во многом происходило под влиянием марксизма, хотя первыми крупными специалистами по экономической истории были не марксисты, а те ученые, которые находились под впечатлением от глубокого воздействия индустриализации на трансформацию общества и на изменение положения отдельных социальных групп.

В условиях послевоенного времени, когда историческая наука попала под огонь резкой критики и начала утрачивать популярность и прежний престиж, ряд ученых увидел причину этого в том, что история боится переходить от описания к обобщению и бросить вызов другим общественным наукам.

Так, французский ученый Анри Берр (1863-1954) полагал, что история должна объединиться с психологией и социологией и попытаться объяснить эволюцию человечества глубже, чем любая другая отдельно взятая гуманитарная дисциплина. Это было стремлением возродить ту исключительную роль, которую играла историческая наука в XIX веке и утратила в первой половине ХХ века, превратившись из «наставницы жизни» в науку узких специалистов-профессионалов. При всех своих притязаниях она была неспособна к синтезу и не предлагала собственного взгляда на мир. В лучшем случае, история заимствовала отдельные положения и выводы из экономики, статистики, антропологии, психологии, географии, социологии. Такое положение и стремилась преодолеть школа «Анналов», но и ей в целом не удалась попытка сделать социальную историю стержнем гуманитарных исследований.

Растущий интерес к социальным и экономическим аспектам исторического процесса сопровождался усилением разработки истории рабочего и, отчасти, социалистического движения, ставшей благодаря усилиям британской лейбористской историографии во главе с Джорджем Коулом (1889-1959) и американской «висконсинской школы», руководимой Джоном Коммонсом (1862-1945), общепризнанным и равноправным сюжетом академических исследований. Одним из центров изучения этих проблем стал созданный в 1935 г. в Амстердаме Международный институт социальной истории.

Таким образом, в 20-30-е годы в мировой историографии произошли явные изменения и наметились новые тенденции, хотя внешне сохранялось прежнее преобладание историографии позитивистского толка и политико-дипломатической истории, получившей дополнительный мощный стимул развития в обстановке жарких дискуссий о проблемах происхождения мировой войны и степени ответственности за нее отдельных государств.

Любопытно отметить в связи с этим парадокс, связанный с публикацией в 20-e годы многотомных серий дипломатических и внешнеполитических документов, предпринятых в большинстве стран-участниц мировой войны.

С одной стороны, в распоряжении исследователей оказалось невиданное и недоступное прежде количество источников, обогативших базу историографии. Но поскольку все эти публикации имели преимущественно односторонний, а иногда даже и фальсификаторский характер, то это влекло за собой скепсис и разочарование в возможности действительно объективного и научного познания прошлого вообще. В различных странах этот скепсис проявлялся по-разному, имел свое национальное обличье.

В Германии, как и прежде, доминировали идеи идеалистического историзма и толкования прошлого в иррационалистском духе. Сложные социально-политические проблемы развития Веймарской республики и острые конфликты приводили к ярко выраженной политизации исторической науки, к размежеванию ученых на консервативно-национа-листическое, реваншистское крыло и пестрое либеральное направление, выступившее с критикой реакционных трактовок национальной истории. Значительную активность проявляли историки, стоявшие на демократических и марксистских позициях. Однако процесс либерализации и демократизации германской исторической науки в 1933 г. после прихода нацистов к власти оказался прерванным, многие талантливые ученые были вынуждены по расовым или политическим причинам покинуть Германию (после 1938 г. такой процесс развернулся и в Австрии) и эмигрировать большей частью в США или Великобританию. Сама же историческая наука постепенно превращалась в мифотворчество, в служанку идеологии и пропаганды национал-социализма, хотя в большинстве своем немецкие историки не разделяли постулатов нацизма и предпочитали заниматься подчеркнуто академическими и далекими от политической конъюнктуры проблемами.

В еще меньшей степени идеологизация коснулась историографии в фашистской Италии, где тоталитарная система вообще не достигла такой степени зрелости, как в Германии. Среди итальянских историков преобладали идеи неогегельянской «этико-политической» школы Б. Кроче и сохранялся известный простор для либерального толкования прошлого с некоторым националистическим оттенком.

Неогегельянство было едва ли не единственным философским учением, укоренившимся в тот период на британской почве и представленным, прежде всего, Р. Коллингвудом. В целом английские историки почти не проявляли интереса к теоретико-методологическим проблемам и продолжали линию традиционного эмпиризма. Позитивистски окрашенный эмпиризм был присущ как ведущему либеральному направлению, так и выступившей с его резкой и во многом обоснованной критикой консервативной «ревизионистской» школе Льюиса Нэмира.

В отличие от британской во французской исторической науке, в основном также позитивистской, тенденция к созданию широких обобщающих работ, к исследованию не отдельных событий и лиц, а крупных социальных и экономических процессов была выражена несравненно отчетливее. Во Франции связь между историей и другими гуманитарными науками, прежде всего социологией, была намного прочнее, чем в других странах.

Быстро развивавшаяся в те годы американская историография, ведущим в которой было экономическое направление во главе с Ч. Бирдом, отдавая в теории дань неокантианству и презентизму, на практике придерживалась эмпиризма. Помимо прагматизма, на американскую историческую науку определенное влияние оказывала философия критического реализма. Книга одного из крупнейших ее представителей А. О. Лавджоя «Великая цепь бытия» (1936) сыграла большую роль в становлении школы «интеллектуальной истории». Она ориентировалась на изучение социально-экономических, философских, научных, религиозных, эстетических идей, игравших ключевую роль в процессе познания. Практическим применением этих принципов стала работа П. Миллера «Новоанглийская мысль» (1935), в которой впервые появился сам термин «интеллектуальная история», а прошлое Новой Англии как определенного социального и культурно-географического региона трактовалось на основе анализа идей пуританизма, наиболее распространенного среди поселенцев.

Существенной чертой межвоенного периода являлась жесткая конфронтация между марксистской историографией и различными направлениями немарксистской исторической науки. Представителями первой были, прежде всего, советские историки, выступившие с особенно резкой критикой немарксистской методологии истории на международном конгрессе 1933 г. в Варшаве (В. П. Волгин и Н. М. Лукин).

Марксистская историческая и общественная мысль этого периода развивалась в сложных условиях. Если в 20-е годы в советской историографии еще существовали возможности для известного разномыслия (Н. И. Кареев, Д. М. Петрушевский) и предпринимались попытки противостоять догматизации марксизма, обогатить его новейшими достижениями мировой историко-социологической мысли (А. И. Неусыхин), то на рубеже 20-30-х годов победа Сталина во внутрипартийной борьбе привела к деформации марксизма, превращавшегося из научного метода социально-исторического анализа и познания едва ли не в собрание догм, а подчас и средство простой пропаганды. Серьезная теоретическая деятельность фактически была прекращена.

В Западной Европе центром марксистских социальных исследований становится в это время Германия. В 1923 г. во Франкфурте-на-Майне создается независимый Институт социальных исследований во главе с историком австромарксистской школы Карлом Грюнбергом (1861-1940). В штат института входили как социал-демократы, так и коммунисты, он поддерживал тесные связи с Институтом Маркса — Энгельса в Москве и готовил совместное издание полного собрания сочинений Маркса и Энгельса, первый том которого вышел в 1927 г.

Создание центра марксистских исследований в капиталистической Германии было новым явлением, которое означало определенное отделение теории от политики. Такая тенденция четко проявилась после того, как в 1929 г. Грюнберг ушел в отставку, а новым директором стал философ Макс Хоркхаймер (1895-1973). Под его руководством Институт переориентировался от изучения традиционных проблем рабочего движения на солидной эмпирической базе к разработке «социальной философии». Перемены выразились и в том, что в 1932 г. вместо прежнего «Архива истории социализма и рабочего движения» институт стал издавать новый периодический орган под нейтрально звучащим названием «Журнал социальных исследований», а большинство его сотрудников в отличие от первого состава не принимало активного участия в политической деятельности.

После прихода Гитлера к власти Институт перебрался в США, где присоединился к Колумбийскому университету в качестве ассоциированного учреждения. На новом месте, в политической обстановке, где не было ни массового рабочего движения, направленного на социалистические идеалы, ни сколько-нибудь заметной марксистской традиции, Институт постепенно стал приспосабливаться к окружающей среде, проводя историко-социологические исследования эмпирического характера и воздерживаясь от какого-либо участия в политической жизни.

Примечательной чертой в развитии мировой марксистской мысли этого периода стало зарождение так называемого «заГлава 1. Становление и развитие советской историографии

нового и новейшего времени стран Европы и Америки

Победа в России в октябре 1917 г. революции, выступавшей под демокр

www.ronl.ru

Историография нового и новейшего времени стран Европы и Америки

приобрести
Дементьев И.П., Патрушев А.И. (ред.). Историография истории нового и новейшего времени: Учебное пособие для вузов
скачать (335 kb.)
Доступные файлы (1):


n1.doc

Историография нового и новейшего времени стран Европы и Америки

Предисловие

Вышедший в 1990 г. коллективный труд «Историография нового времени стран Европы и Америки» охватывал историю исторической науки по проблемам нового времени от эпохи Возрождения до начала XX века и получил благожелательную оценку научной общественности. Настоящее издание представляет собой продолжение и завершение этого труда. Оно содержит обзор развития европейской и американской исторической науки в новейшее время. В нем рассматриваются за период с 1918 г. до середины 1990-х годов главные проблемы как новой, так и новейшей истории.

За прошедшее время между выходом в свет двух томов в стране произошли глубокие перемены. После распада СССР возродилось суверенное Российское государство, произошли существенные изменения в общественно- политической жизни, создавшие основу для идейного плюрализма. Уходит в прошлое целая эпоха. Это оказало глубокое влияние на историческую науку, органически включенную в жизнь современного общества. Перед отечественными учеными встала настоятельная потребность в формировании нового понимания истории и обогащении самих подходов к постижению прошлого. Это понимание должно учитывать новейшие тенденции в развитии зарубежной историографии и вести с ней постоянный творческий диалог, что непременно предполагает знание этих тенденций. То обстоятельство, что при сохранении определенной национальной специфики почти во всех странах наблюдаются одинаковые либо сходные явления и процессы интеграционного характера, позволяет говорить о поистине единой мировой науке, органической частью которой становится российская историография.

Авторы настоящего учебного пособия стремились воспроизвести с возможной полнотой явления и процессы, происходящие в зарубежной исторической науке XX века, ее достижения и слабости, основные проблемы и результаты ее развития к середине 90-х годов нашего столетия. При этом особое внимание обращено на «новую историческую науку», выдвинувшую в последние десятилетия количественный анализ и плодотворный междисциплинарный подход.

При анализе советской историографии авторы отходят от представления о марксизме как единственно научной методологии социально-исторического познания, но и не приемлют нигилистического отрицания материалистического понимания истории. Это дает возможность более взвешенно и объективно рассмотреть развитие советской историографии, выделить действительно глубокие исследования, обогатившие мировую историческую науку и отсечь конъюнктурные работы.

К сожалению, ввиду трудностей объективного и финансового характера выход в свет данного издания затянулся на несколько лет. Кроме того, рамки определенного объема книги вынудили отказаться от рассмотрения исторической науки ряда тех стран, которые были представлены в первом томе (Австрия, Испания, Скандинавия, страны Восточной Европы). Конечно, это в известной мере обеднило содержание данного труда, но, тем не менее, в нем достаточно полно представлена историческая наука тех стран, которые играют ведущую роль и определяют общий уровень развития мировой историографии.

Таковы некоторые проблемы, связанные с написанием учебного пособия по историографии нового и новейшего времени. Конечно, более выверенные оценки деятельности историков, школ, направлений в свою очередь зависят от нашего отношения к тем или иным изучаемым историческим событиям, а процесс их нового осмысления далеко не закончен. Авторский коллектив кафедры новой и новейшей истории исторического факультета МГУ, работавший над созданием этой книги, пытается, однако, уже сейчас дать хотя бы неполные ответы на возникающие проблемы.

Поэтому мы оставляем право за читателем, (а учебное пособие предназначено для студентов, аспирантов, преподавателей курсов историографии всеобщей истории), полное право как на согласие с нашими трактовками и интерпретациями, так и на сомнения, возражения и критику, которую редакционная коллегия учебного пособия с благодарностью примет
Часть I. Историческая наука в межвоенный период (1918-1945).

Введение

Ураган первой мировой войны разметал многие привычные старые каноны, обнаружил хрупкость европейской цивилизации и культуры, резко усилил сомнения в поступательной направленности исторического процесса. Были поколеблены и уверенность в настоящем, и вера в будущее, возросли настроения скепсиса и разочарования.

В горниле войны и революций сгорели три крупнейших империи — Российская, Австро-Венгерская и Османская. Однако, кроме России, революционный подъем 1918-1920 гг. везде потерпел неудачу. Мировая и гражданская войны изолировали российскую революцию от остальной Европы в течение трех лет наиболее острого социального кризиса капиталистической системы, что позволило успешно справиться с пролетарскими выступлениями в Германии, Австрии, Италии и Венгрии. Эти поражения показали, что исторически сложившийся перевес сил капитализма в Центральной и Западной Европе над радикальной частью рабочего класса сохранился и после первой мировой войны. Тем не менее, пролетариат оставался грозным противником буржуазии, опасавшейся роста хорошо организованных и жестко руководимых Коминтерном коммунистических партий.

Оказался краткосрочным и подъем экономики. Уже в 1929 г. из США в Европу перекинулся величайший в истории экономический кризис, вызвавший гигантскую безработицу и новый всплеск социальных конфликтов. Кризис завершил начавшийся ранее процесс свертывания либерально-парламентарной демократии и установления террористических авторитарных и тоталитарных режимов в Италии, Германии, Австрии, Венгрии, Испании, Португалии и ряде других стран Восточной и Юго-Восточной Европы.

Мировой экономический, демографический (почти во всех промышленно развитых странах коэффициент воспроизводства населения был в 1930-1939 гг. меньше единицы, т.е. умирало больше, чем рождалось) и политический кризис означал конец того типа развития и экономического роста, который был характерен для XIХ века. Новые технологии, научные открытия (волновая механика, квантовая физика, создание искусственных изотопов, первые шаги кибернетики и телевидения, зарождение ракетной техники, создание антибиотиков, проникновение в тайны человеческой души на основе психоанализа), изменение самого образа жизни в 30-е годы являлись проблеском новой цивилизационной системы, родовыми схватками будущего мира.

Новым явлением в развитии мировой исторической науки 20-30-х годов стало возрастание интереса к марксизму, до первой мировой войны явление редкое и присущее только отдельным, наиболее глубоким ученым, например, Максу Веберу. Однако потрясения войны и революции в России, которые, казалось бы, подтверждали марксистскую концепцию о неизбежной смене обреченного капитализма социализмом привели к новой тенденции, к ускоренному развитию социально-экономических исследований, истории социально-классовой борьбы, рабочего движения, к попыткам нащупать общие закономерности исторического развития. Так, на VI Международном конгрессе историков в Осло в 1928 году его председатель, крупнейший норвежский историк Х. Кут сделал доклад о роли классовой борьбы в истории, используя принципы марксистской методологии, интерес к марксизму особенно заметен был в Германии и Франции.

В 20-е годы советскую историческую науку, которая, естественно, была метрополией марксизма, за рубежом еще рассматривали как наследницу дореволюционной российской, имевшей высокую научную репутацию.

Однако диалога и сотрудничества не получилось. Уже к концу 20-х годов историков старой школы в СССР перестали допускать к участию в международной научной жизни.

Поворот к конфронтации ясно прозвучал в апреле 1929 года в выступлении М. Н. Покровского на пленуме Коммунистическое академии, в котором он потребовал положить конец «мирному сотрудничеству» марксистов с учеными иных теоретических и политических взглядов и начать на них «решительное наступление». С этого времени советская историческая наука окончательно вступила на путь идейно-научного изоляционизма, имевшего для ее развития пагубные последствия, подмену диалога монологом, творчески бесплодным в силу монопольного диктата идеологии.

Все это не могло не сказаться на развитии мировой исторической науки, которую невозможно обособить или оторвать от совокупности всей интеллектуальной деятельности человечества. На рубеже 20-30-х годов возрастает стремление ответить на тревожные вопросы эпохи либо созданием глобальных теорий всего исторического процесса, либо в форме исторических сопоставлений и аналогий с прошлым, либо путем расширения исторического горизонта, включения новых сфер и проблем в область исследования.

Интерес к вопросу о смысле истории приобрел такое значение потому, что в отличие от прошлого были поставлены под сомнение не просто представления об отдельных сторонах исторического процесса — моральной, социально-экономической, религиозной. Оказалась поколебленной сама ценность и целостность истории как таковой. Классический позитивизм ХIХ века с его верой в линейный прогресс вновь и окончательно проявил свою неспособность ответить на новые вопросы и решить новые проблемы.

О вулканической взрывной подпочве истории сигнализировала необыкновенно артистическая книга немецкого философа Освальда Шпенглера (1880-1936) «Закат Европы» (2 тома, 1918-1922), ошеломляющее впечатление от которой как нельзя лучше соответствовало духовной атмосфере послевоенной Европы.

В основе концепции Шпенглера лежала идея культурно-исторического цикла в сочетании с принципом замкнутости локальных культур. Пионером этих идей Шпенглер не был. О круговороте в истории не раз писали самые различные мыслители от древности (Чжоу Янь, Гераклит, Платон) до нового времени (Дж. Вико, И. В. Гёте, Н. Я. Данилевский, Ф. Ницше). Но в отличие от них Шпенглер абсолютизировал свою основополагающую идею, превратив самобытность каждой отдельной культуры в полную ее обособленность.

Опираясь на обширный материал истории, археологии, этнографии, филологии, искусствоведения и прочих наук и продемонстрировав широчайшую эрудицию, Шпенглер раздвинул границы традиционной исторической науки и показал несостоятельность европоцентризма. Будучи историком культуры, он специфически толковал ее не как единую общечеловеческую, а как расколотую на восемь отдельных культур, каждая из которых возникает как органический порыв некой души по темной воле рока из бессознательных недр не менее темной прадуши.

Эти культуры, по концепции Шпенглера, следующие: египетская, вавилонская, китайская, греко-римская, византийско-арабская, западноевропейская и культура майя. Иногда он упоминал и о рождающейся только сейчас девятой культуре — русско-сибирской.

Каждая из этих культур подчинена жесткому биологическому ритму продолжительностью примерно в тысячу лет и проходит этапы жизни как организм — рождение, цветение, увядание, смерть. Каждая из них непроницаема для остальных, поскольку устремлена к самовыражению в присущем только ей ритме и тактах, к самопониманию в только ей грезящихся образах и символах. Ни одна из этих мировых культур не имеет, по Шпенглеру, никаких преимуществ перед другими. Но не потому, что все они равновелики, а потому, что они природные живые организмы, по отношению к которым такое понятие как оценка неприменимо вообще.

В развитии каждой из культур Шпенглер выделял два главных этапа — восхождения и упадка, который он называл «цивилизацией» или «окостенением», связанным с наступлением эпохи масс. Символами этой эпохи являются огромные города, приходящие на смену тесно связанным с природой деревням и небольшим городкам. Последней конвульсией каждой культуры, по Шпенглеру, является появление «Цезаря» (человека или государства, все равно), ведущего мировую войну и устанавливающего свое абсолютное господство над данной культурой. Хотя эта череда войн есть форма самоотрицания и гибели культуры, Шпенглер относился к этому с мрачным воодушевлением, ибо не видел для людей эпохи цивилизации никакого иного смысла, кроме участия в таких войнах.

Концепция Шпенглера была чрезвычайно, «свинцово», по словам Томаса Манна, фаталистична. Она не оставляла человеку никакой иной перспективы, кроме предписанного ему культурой требования «героического пессимизма». Но она настолько отвечала смятению умов послевоенной Европы, что появление книги «Закат Европы» стало подлинной сенсацией, а ее автор — кумиром тех кругов, которые ориентировались не на разумность теоретической аргументации (ее у Шпенглера не было вообще), а на эмоциональные переживания, навеянные пророчески эстетствующей манерой изложения и ожиданием грядущего апокалипсиса западной культуры.

На первый взгляд, внешне сходную с концепцией Шпенглера направленность носила и грандиозная теория исторического развития, созданная британским ученый Арнольдом Джозефом Тойнби (1889-1975) в монументальном двенадцатитомном труде «Постижение истории» (в 1934-1939 гг. вышли первые шесть томов).

Как и Шпенглер, Тойнби считал историческое существование человечества раздробленным на самозамкнутые единицы, которые он называл цивилизациями и насчитывал их (в окончательном варианте) 21. Но от своего немецкого предшественника Тойнби отличался в двух отношениях. Во-первых, он не настаивал на фаталистическом характере истории, а признавал за человеком способность к свободному выбору и самоопределению. Во-вторых, Тойнби отвергал непроницаемость друг для друга отдельных культур и считал, что объединяющую роль в истории играют мировые религии (ислам, буддизм, христианство), которые и являются высшими ценностями и ориентирами исторического процесса. Таким образом, в отличие от Шпенглера Тойнби восстанавливал, хотя и в ослабленной форме, идею единства мировой истории.

Неповторимый же облик каждой цивилизации Тойнби связывал с географической средой ее обитания, а динамику развития (стадии возникновения, роста, надлома, упадка и разложения) — с «законом вызова и ответа», включая в «вызов» как природные, так и социальные факторы.

Адекватный «ответ» на «вызов» — это, по Тойнби, заслуга «творческого меньшинства», которое выдвигает новые идеи и проводит их в жизнь благодаря своему дарованию и моральному авторитету в массах. Но по мере развития цивилизации правящая элита постепенно и неумолимо превращается в замкнутую самовоспроизводящуюся касту, утрачивает творческие способности и деградирует. Она превращается в «господствующее меньшинство» и опирается не на талант и авторитет, а на материальные инструменты власти, прежде всего на силу оружия. Она уже неспособна адекватно реагировать на новые «вызовы», что ведет к надлому и гибели цивилизации.

Кризис усугубляется появлением «внутреннего и внешнего пролетариата». К первому Тойнби относил слои людей, ведущих паразитическое люмпенское существование, которые не хотят ни трудиться, ни защищать родину, но зато готовы в любой момент затеять кровавую смуту, если не получат вожделенных «хлеба и зрелищ».

«Внешним пролетариатом» являются те народы на границах цивилизации, которые еще ведут варварское существование и угрожают постоянными набегами и вторжениями. Внутренние противоречия и внешние удары ведут цивилизацию к гибели, которая, однако, фатально не предопределена и может быть отсрочена либо рациональной политикой правящей элиты, либо «единением духа» на основе общих ценностей, главной из которых Тойнби считал вселенскую религию.

В поистине фантастической по богатству содержания концепции Тойнби было немало логических неувязок, неясностей и фактических ошибок, сомнительных аналогий. Но он впервые столь глубоко разработал понятие «цивилизация» и стремился показать, что история доступна для понимания и постижения, а человечество способно дать достойный ответ на все новые и новые «вызовы».

«Культурно-историческая монадология», т.е. представление об истории человечества, как состоящей из самозамкнутых дискретных единиц, Шпенглера и Тойнби при всех издержках раз и навсегда показала несостоятельность глобальной схемы мирового исторического процесса на основе обобщения опыта только Западной Европы.

В мировой исторической науке межвоенного периода наблюдалось определенное противоречие. С одной стороны, разочаровавшись в позитивизме, многие историки декларировали непознаваемость прошлого. Так, столь видные представители американской историографии как Чарлз Бирд (1874-1948) и Карл Лотус Беккер (1873-1945) заявили, что историческое познание произвольно и лишено всякой научности. Они утверждали, что «написание истории — акт веры» (Ч. Бирд), что «каждый сам себе историк» (К. Беккер).

Происходит это, по их словам, потому, что историк творит субъективно, он создает факты прошлого, исходя из собственных идей и представлений своего времени. На британской почве подобные идеи пропагандировал неогегельянец Робин Джордж Коллингвуд (1889-1943), для которого «вся история есть история мысли», а в Италии, где господствовала «этико-политическая школа», ее лидер Бенедетто Кроче (1866-1952) не уставал повторять, что «любая история есть современная история». Хотя следует признать справедливой мысль Кроче и Коллингвуда о том, что историю как таковую не следует сводить к истории самосознания, но для большинства людей последняя есть все же самый насущный и важный раздел исторического знания.

Впрочем, все эти теоретические декларации настолько противоречили коренным предпосылкам и практике исторической науки, что и оставались лишь декларациями, которым на деле не следовали даже сами их авторы, создатели значительных и совершенно реалистических исторических произведений.
Ряд историков, не поддавшихся методологической растерянности, осознал необходимость возрождения и обновления истории именно как науки, а не как спекулятивной абстракции или художественного творчества. Против как устаревшего позитивизма, так и иррационалистического субъективизма выступили французские историки Марк Блок (1886-1944) и Люсьен Февр (1878-1956), создавшие в конце 20-х годов журнал «Анналы экономической и социальной истории», ориентированный на построение обобщающего исторического синтеза.

Строго говоря, требования французских историков обратиться к сравнительному анализу социально-экономических процессов, к психологической стороне исторической жизни, к синтезу истории и географии оригинальными не являлись.

Новизна «Анналов» межвоенного периода заключалась в другом: в новой концепции творчества самого историка. Традиционной истории-повествованию была противопоставлена история-проблема. При таком подходе историк переставал быть рабом источников, зависимым от текстов, а становился активным создателем научной проблемы, диктовавшей как отбор материала, так и угол зрения, под которым этот материал анализировался.

Сама постановка научной проблемы вызвана потребностями современного историку общества. Не в том смысле, что историк переписывает прошлое в угоду настоящему, а в том, о котором еще прежде писали Генрих Риккерт и Макс Вебер.

Историк исходит и не может не исходить, хотя и обычно неосознанно, из той системы ценностей, которая характеризует его собственную культуру. Ею он руководствуется при отборе и анализе материала, поэтому любая историческая концепция или теория неизбежно приобретает релятивный характер.

Разумеется, это не означало, будто каждый историк сочиняет свою собственную историю в духе презентистов. Блок и Февр подчеркивали, что речь идет об изменении точки зрения на целое, на общую картину прошлого в соответствии с новым пониманием и новыми потребностями человеческого общества. Иначе говоря, историческое познание руководствуется определенной ценностной системой, но само оно не должно выносить оценочных суждений, ибо, как подчеркивал еще Макс Вебер, ценность и оценка — это совершенно различные понятия, путать которые недопустимо.

Блок считал, что задача ученого заканчивается объяснением того, как и почему произошло то или иное событие. Что касается оценок, то они всегда имеют субъективный характер, и поэтому от них лучше воздержаться, тем более что стремление судить, в конце концов, отбивает желание объяснять.

История рассматривалась Блоком и Февром как «тотальная» или «глобальная». Под этим понятием подразумевалась не всемирная история, а история людей, которые жили в определенном регионе в определенное время, взятая в аспекте максимально возможных точек зрения с максимально возможной широтой охвата. Тем самым отвергалось разделение истории на политическую, экономическую, социальную, духовную и тому подобные частичные истории, она приобретала комплексный синтезирующий характер.

В сущности, та задача, которую поставили основатели школы «Анналов» — органически, а не механистически соединить социальное и культурное в историческом исследовании, показать их взаимную обусловленность — до сего времени остается нерешенной проблемой. Но Блок и Февр показали, в каком направлении должно продвигаться историческое исследование, чтобы исполнить свою роль, и в этом их огромное достижение и значение для последующего развития историографии.

К концу 30-х годов позитивистская методология, по-прежнему на практике владеющая умами большей части историков, в целом исчерпала потенциал дальнейшего развития. В методике и технике критики источников и анализа фактов она достигла такого уровня формального совершенства, превзойти который в принципе было, видимо, уже невозможно. Но позитивистская историография оставалась описательной, беспроблемной наукой, уже не отвечавшей духу и потребностям новой эпохи.
На смену классическому позитивизму приходит неопозитивизм, основные идеи которого сформировались в рамках деятельности Венского кружка, объединившего философов и физиков Венского университета. Организатором кружка являлся Мориц Шлик (1882-1936), руководитель кафедры философии индуктивных наук университета, а наиболее видными представителями — Отто Нейрат (1882-1945), Рудольф Карнап (1891-1970) и особенно Людвиг Витгенштейн (1889-1951), автор знаменитого «Логико-философского трактата» (1921).

Венский кружок разработал ряд основополагающих принципов неопозитивизма, которые в той или иной форме были восприняты многими историками, но лишь после второй мировой войны. Принципы эти заключались в признании нескольких постулатов.

Все социальные явления подчиняются общим и для природы, и для истории законам, носящим универсальный характер (натурализм).

Методы социально-исторического исследования должны быть такими же точными, строгими и объективными, что и методы естественных наук (сциентизм).

Субъективные аспекты человеческого поведения можно исследовать анализом не сознания, которое в принципе непосредственно не наблюдаемо, а открытых поступков и поведения (бихевиоризм).

Истинность всех научных понятий, гипотез и утверждений должна устанавливаться на основе эмпирических процедур и практической проверяемости (верификация).

Все социально-исторические явления должны быть описаны и выражены количественно (квантификация).

Социология и история должны быть свободны от оценочных суждений и связи с любой идеологией (методологический объективизм).

В мировой исторической науке межвоенного периода наблюдались как общие тенденции, так и специфические явления, обусловленные национальными особенностями и традициями. Лидирующее положение занимали французская и британская историческая наука, быстрыми темпами развивалась также историография США. Ведущая прежде во многих отношениях германская историческая наука в начале 20-х годов была оттеснена на второй план ввиду поражения и дискредитации ее националистических историко-политических концепций. Так, немецкие историки не были даже приглашены на первый после войны международный конгресс, состоявшийся в Брюсселе в 1923 г., они появились лишь на следующем конгрессе 1928 г. в Осло.

Общей тенденцией этого периода явилось становление современной экономической истории, тесно связанной с зародившейся тогда же, на рубеже 20-30-х годов количественной историей. Последняя получила толчок для своего развития в связи с созданием научной истории движения цен в виде длинных статистических рядов, охвативших огромный период от XIV до XIX в. и требующих математической обработки.

Экономическая история, которая получила в то время наибольшее развитие в Великобритании, Франции и США, соединила целый раздел истории с другой важнейшей гуманитарной наукой — экономикой, сохранив при этом стремление изучать не застывшие структуры, а движение, развитие, изменения в сфере экономики. Начав с движения в области цен, она пыталась выяснить волновую структуру и конъюнктурную динамику в сфере хозяйства. Не случайно, классическая работа того периода, созданная французским ученым Франсуa Симианом (1873-1935) называлась «Долгосрочные экономические колебания и мировой кризис» (1932). Не производство и отношения, возникающие в его сфере, а процессы обмена и распределения являлись главным объектом исследования экономических историков.

Со становлением экономической истории было тесно связано и постепенно вызревающее в межвоенные годы оформление социальной истории. Ее контуры оставались еще неясными, границы — расплывчатыми, сама социальная история зачастую рассматривалась как придаток к истории хозяйства.
Самое известное определение социальной истории дал британский ученый Дж. Тревельян, когда назвал ее историей без политики, т.е. она охватывала все сферы жизни человеческого общества за исключением политической. Но действительно самостоятельным предметом социальная история при столь неопределенной трактовке стать не могла.

Замена господства политики господством экономики проявилась в устойчивом общепринятом выражении — социально-экономическая история, подразумевающем неразрывную прочную связь. Такое двуединство с приматом экономики во многом происходило под влиянием марксизма, хотя первыми крупными специалистами по экономической истории были не марксисты, а те ученые, которые находились под впечатлением от глубокого воздействия индустриализации на трансформацию общества и на изменение положения отдельных социальных групп.

В условиях послевоенного времени, когда историческая наука попала под огонь резкой критики и начала утрачивать популярность и прежний престиж, ряд ученых увидел причину этого в том, что история боится переходить от описания к обобщению и бросить вызов другим общественным наукам.

Так, французский ученый Анри Берр (1863-1954) полагал, что история должна объединиться с психологией и социологией и попытаться объяснить эволюцию человечества глубже, чем любая другая отдельно взятая гуманитарная дисциплина. Это было стремлением возродить ту исключительную роль, которую играла историческая наука в XIX веке и утратила в первой половине ХХ века, превратившись из «наставницы жизни» в науку узких специалистов-профессионалов. При всех своих притязаниях она была неспособна к синтезу и не предлагала собственного взгляда на мир. В лучшем случае, история заимствовала отдельные положения и выводы из экономики, статистики, антропологии, психологии, географии, социологии. Такое положение и стремилась преодолеть школа «Анналов», но и ей в целом не удалась попытка сделать социальную историю стержнем гуманитарных исследований.

Растущий интерес к социальным и экономическим аспектам исторического процесса сопровождался усилением разработки истории рабочего и, отчасти, социалистического движения, ставшей благодаря усилиям британской лейбористской историографии во главе с Джорджем Коулом (1889-1959) и американской «висконсинской школы», руководимой Джоном Коммонсом (1862-1945), общепризнанным и равноправным сюжетом академических исследований. Одним из центров изучения этих проблем стал созданный в 1935 г. в Амстердаме Международный институт социальной истории.

Таким образом, в 20-30-е годы в мировой историографии произошли явные изменения и наметились новые тенденции, хотя внешне сохранялось прежнее преобладание историографии позитивистского толка и политико-дипломатической истории, получившей дополнительный мощный стимул развития в обстановке жарких дискуссий о проблемах происхождения мировой войны и степени ответственности за нее отдельных государств.

Любопытно отметить в связи с этим парадокс, связанный с публикацией в 20-e годы многотомных серий дипломатических и внешнеполитических документов, предпринятых в большинстве стран-участниц мировой войны.

С одной стороны, в распоряжении исследователей оказалось невиданное и недоступное прежде количество источников, обогативших базу историографии. Но поскольку все эти публикации имели преимущественно односторонний, а иногда даже и фальсификаторский характер, то это влекло за собой скепсис и разочарование в возможности действительно объективного и научного познания прошлого вообще. В различных странах этот скепсис проявлялся по-разному, имел свое национальное обличье.

В Германии, как и прежде, доминировали идеи идеалистического историзма и толкования прошлого в иррационалистском духе. Сложные социально-политические проблемы развития Веймарской республики и острые конфликты приводили к ярко выраженной политизации исторической науки, к размежеванию ученых на консервативно-национа-листическое, реваншистское крыло и пестрое либеральное направление, выступившее с критикой реакционных трактовок национальной истории. Значительную активность проявляли историки, стоявшие на демократических и марксистских позициях. Однако процесс либерализации и демократизации германской исторической науки в 1933 г. после прихода нацистов к власти оказался прерванным, многие талантливые ученые были вынуждены по расовым или политическим причинам покинуть Германию (после 1938 г. такой процесс развернулся и в Австрии) и эмигрировать большей частью в США или Великобританию. Сама же историческая наука постепенно превращалась в мифотворчество, в служанку идеологии и пропаганды национал-социализма, хотя в большинстве своем немецкие историки не разделяли постулатов нацизма и предпочитали заниматься подчеркнуто академическими и далекими от политической конъюнктуры проблемами.

В еще меньшей степени идеологизация коснулась историографии в фашистской Италии, где тоталитарная система вообще не достигла такой степени зрелости, как в Германии. Среди итальянских историков преобладали идеи неогегельянской «этико-политической» школы Б. Кроче и сохранялся известный простор для либерального толкования прошлого с некоторым националистическим оттенком.

Неогегельянство было едва ли не единственным философским учением, укоренившимся в тот период на британской почве и представленным, прежде всего, Р. Коллингвудом. В целом английские историки почти не проявляли интереса к теоретико-методологическим проблемам и продолжали линию традиционного эмпиризма. Позитивистски окрашенный эмпиризм был присущ как ведущему либеральному направлению, так и выступившей с его резкой и во многом обоснованной критикой консервативной «ревизионистской» школе Льюиса Нэмира.

В отличие от британской во французской исторической науке, в основном также позитивистской, тенденция к созданию широких обобщающих работ, к исследованию не отдельных событий и лиц, а крупных социальных и экономических процессов была выражена несравненно отчетливее. Во Франции связь между историей и другими гуманитарными науками, прежде всего социологией, была намного прочнее, чем в других странах.

Быстро развивавшаяся в те годы американская историография, ведущим в которой было экономическое направление во главе с Ч. Бирдом, отдавая в теории дань неокантианству и презентизму, на практике придерживалась эмпиризма. Помимо прагматизма, на американскую историческую науку определенное влияние оказывала философия критического реализма. Книга одного из крупнейших ее представителей А. О. Лавджоя «Великая цепь бытия» (1936) сыграла большую роль в становлении школы «интеллектуальной истории». Она ориентировалась на изучение социально-экономических, философских, научных, религиозных, эстетических идей, игравших ключевую роль в процессе познания. Практическим применением этих принципов стала работа П. Миллера «Новоанглийская мысль» (1935), в которой впервые появился сам термин «интеллектуальная история», а прошлое Новой Англии как определенного социального и культурно-географического региона трактовалось на основе анализа идей пуританизма, наиболее распространенного среди поселенцев.

Существенной чертой межвоенного периода являлась жесткая конфронтация между марксистской историографией и различными направлениями немарксистской исторической науки. Представителями первой были, прежде всего, советские историки, выступившие с особенно резкой критикой немарксистской методологии истории на международном конгрессе 1933 г. в Варшаве (В. П. Волгин и Н. М. Лукин).

Марксистская историческая и общественная мысль этого периода развивалась в сложных условиях. Если в 20-е годы в советской историографии еще существовали возможности для известного разномыслия (Н. И. Кареев, Д. М. Петрушевский) и предпринимались попытки противостоять догматизации марксизма, обогатить его новейшими достижениями мировой историко-социологической мысли (А. И. Неусыхин), то на рубеже 20-30-х годов победа Сталина во внутрипартийной борьбе привела к деформации марксизма, превращавшегося из научного метода социально-исторического анализа и познания едва ли не в собрание догм, а подчас и средство простой пропаганды. Серьезная теоретическая деятельность фактически была прекращена.

В Западной Европе центром марксистских социальных исследований становится в это время Германия. В 1923 г. во Франкфурте-на-Майне создается независимый Институт социальных исследований во главе с историком австромарксистской школы Карлом Грюнбергом (1861-1940). В штат института входили как социал-демократы, так и коммунисты, он поддерживал тесные связи с Институтом Маркса — Энгельса в Москве и готовил совместное издание полного собрания сочинений Маркса и Энгельса, первый том которого вышел в 1927 г.

Создание центра марксистских исследований в капиталистической Германии было новым явлением, которое означало определенное отделение теории от политики. Такая тенденция четко проявилась после того, как в 1929 г. Грюнберг ушел в отставку, а новым директором стал философ Макс Хоркхаймер (1895-1973). Под его руководством Институт переориентировался от изучения традиционных проблем рабочего движения на солидной эмпирической базе к разработке «социальной философии». Перемены выразились и в том, что в 1932 г. вместо прежнего «Архива истории социализма и рабочего движения» институт стал издавать новый периодический орган под нейтрально звучащим названием «Журнал социальных исследований», а большинство его сотрудников в отличие от первого состава не принимало активного участия в политической деятельности.

После прихода Гитлера к власти Институт перебрался в США, где присоединился к Колумбийскому университету в качестве ассоциированного учреждения. На новом месте, в политической обстановке, где не было ни массового рабочего движения, направленного на социалистические идеалы, ни сколько-нибудь заметной марксистской традиции, Институт постепенно стал приспосабливаться к окружающей среде, проводя историко-социологические исследования эмпирического характера и воздерживаясь от какого-либо участия в политической жизни.

Примечательной чертой в развитии мировой марксистской мысли этого периода стало зарождение так называемого «западного марксизма» или «неомарксизма», основные идеи которого впервые были изложены в книгах венгерского философа Дьёрдя Лукача (1885-1971) «История и классовое сознание» (1923) и немецкого ученого и политического деятеля Карла Корша (1886-1961) «Марксизм и философия» (1923), а также в меньшей степени в ставших известными лишь после второй мировой войны «Тюремных тетрадях» итальянского революционера и мыслителя Антонио Грамши (1891-1937).

В их работах идеи Маркса дополнялись принципами неогегельянства, неокантианства, «философии жизни» и фрейдизма. В центр марксистской философии помещался человек как субъект исторического действия, а центральным основополагающим понятием выступала категория отчуждения, понимаемая в социально-экономическом смысле. Многие идеи были почерпнуты Лукачем у Макса Вебера, а Грамши использовал категорию «этико-политической истории», разработанную Бенедетто Кроче. Теория Маркса стала объектом критики неомарксистов за ее «механистичность» и жесткий «экономический детерминизм». Но речь шла не об ошибках марксизма в собственно экономической области, а о неправомерной абсолютизации такого подхода к сфере культуры, об игнорировании взаимоотношений индивида и общества.

Неомарксистская критическая школа ориентировалась не на экономические, а на социокультурные проблемы, на исследование культурных феноменов как отражения реалий современного общества. Она стремилась исследовать подавление личности окружающей ее и господствующей над ней культурной средой. Сама капиталистическая цивилизация рассматривалась Коршем и Лукачем как фатальный процесс прогрессирующего «сумасшествия» разума, возрастания иррациональности в истории.

В рамках неомарксизма в 20-е годы зарождается и фрейдомарксизм, у истоков которого стоял австрийский психолог и мыслитель Вильгельм Райх (1897-1957). Стремясь соединить марксистскую концепцию революции с идеями Зигмунда Фрейда, он утверждал, что социальная революция невозможна без революции сексуальной, поскольку сохранение сексуального подавления формирует консервативный тип характера, человека, который склонен к слепому подчинению.

На основе психоанализа Райх пытался интерпретировать взаимоотношения между экономическим базисом и идеологией, в частности, при анализе германского национал-социализма в книге «Массовая психология фашизма» (1933), где это явление объяснялось деструктивным невротическим началом в характере отдельного человека.

Таким образом, в 20-е — 30-е годы наметился ряд новых тенденций в развитии мировой исторической науки и социальной мысли, которые в полной мере развернулись уже после второй мировой войны. В этом смысле, рассматриваемый период был временем их генезиса, как бы переходным этапом от историографии XIX века к современной исторической науке, периодом неоднозначным и противоречивым, но означавшим в целом дальнейший прогресс мировой исторической науки.


Историография нового и новейшего времени стран Европы и Америки

nashaucheba.ru

Историография нового и новейшего времени стран Европы и Америки (2) — Документ

Историография нового и новейшего времени стран

Европы и Америки

Предисловие

Вышедший в 1990 г. коллективный труд «Историография нового времени стран Европы и Америки» охватывал историю исторической науки по проблемам нового времени от эпохи Возрождения до начала XX века и получил благожелательную оценку научной общественности. Настоящее издание представляет собой продолжение и завершение этого труда. Оно содержит обзор развития европейской и американской исторической науки в новейшее время. В нем рассматриваются за период с 1918 г. до середины 1990-х годов главные проблемы как новой, так и новейшей истории.

За прошедшее время между выходом в свет двух томов в стране произошли глубокие перемены. После распада СССР возродилось суверенное Российское государство, произошли существенные изменения в общественно- политической жизни, создавшие основу для идейного плюрализма. Уходит в прошлое целая эпоха. Это оказало глубокое влияние на историческую науку, органически включенную в жизнь современного общества. Перед отечественными учеными встала настоятельная потребность в формировании нового понимания истории и обогащении самих подходов к постижению прошлого. Это понимание должно учитывать новейшие тенденции в развитии зарубежной историографии и вести с ней постоянный творческий диалог, что непременно предполагает знание этих тенденций. То обстоятельство, что при сохранении определенной национальной специфики почти во всех странах наблюдаются одинаковые либо сходные явления и процессы интеграционного характера, позволяет говорить о поистине единой мировой науке, органической частью которой становится российская историография.

Авторы настоящего учебного пособия стремились воспроизвести с возможной полнотой явления и процессы, происходящие в зарубежной исторической науке XX века, ее достижения и слабости, основные проблемы и результаты ее развития к середине 90-х годов нашего столетия. При этом особое внимание обращено на «новую историческую науку», выдвинувшую в последние десятилетия количественный анализ и плодотворный междисциплинарный подход.

При анализе советской историографии авторы отходят от представления о марксизме как единственно научной методологии социально-исторического познания, но и не приемлют нигилистического отрицания материалистического понимания истории. Это дает возможность более взвешенно и объективно рассмотреть развитие советской историографии, выделить действительно глубокие исследования, обогатившие мировую историческую науку и отсечь конъюнктурные работы.

К сожалению, ввиду трудностей объективного и финансового характера выход в свет данного издания затянулся на несколько лет. Кроме того, рамки определенного объема книги вынудили отказаться от рассмотрения исторической науки ряда тех стран, которые были представлены в первом томе (Австрия, Испания, Скандинавия, страны Восточной Европы). Конечно, это в известной мере обеднило содержание данного труда, но, тем не менее, в нем достаточно полно представлена историческая наука тех стран, которые играют ведущую роль и определяют общий уровень развития мировой историографии.

Таковы некоторые проблемы, связанные с написанием учебного пособия по историографии нового и новейшего времени. Конечно, более выверенные оценки деятельности историков, школ, направлений в свою очередь зависят от нашего отношения к тем или иным изучаемым историческим событиям, а процесс их нового осмысления далеко не закончен. Авторский коллектив кафедры новой и новейшей истории исторического факультета МГУ, работавший над созданием этой книги, пытается, однако, уже сейчас дать хотя бы неполные ответы на возникающие проблемы.

Поэтому мы оставляем право за читателем, (а учебное пособие предназначено для студентов, аспирантов, преподавателей курсов историографии всеобщей истории), полное право как на согласие с нашими трактовками и интерпретациями, так и на сомнения, возражения и критику, которую редакционная коллегия учебного пособия с благодарностью примет

Часть I. Историческая наука в межвоенный период (1918-1945).

Введение

Ураган первой мировой войны разметал многие привычные старые каноны, обнаружил хрупкость европейской цивилизации и культуры, резко усилил сомнения в поступательной направленности исторического процесса. Были поколеблены и уверенность в настоящем, и вера в будущее, возросли настроения скепсиса и разочарования.

В горниле войны и революций сгорели три крупнейших империи — Российская, Австро-Венгерская и Османская. Однако, кроме России, революционный подъем 1918-1920 гг. везде потерпел неудачу. Мировая и гражданская войны изолировали российскую революцию от остальной Европы в течение трех лет наиболее острого социального кризиса капиталистической системы, что позволило успешно справиться с пролетарскими выступлениями в Германии, Австрии, Италии и Венгрии. Эти поражения показали, что исторически сложившийся перевес сил капитализма в Центральной и Западной Европе над радикальной частью рабочего класса сохранился и после первой мировой войны. Тем не менее, пролетариат оставался грозным противником буржуазии, опасавшейся роста хорошо организованных и жестко руководимых Коминтерном коммунистических партий.

Оказался краткосрочным и подъем экономики. Уже в 1929 г. из США в Европу перекинулся величайший в истории экономический кризис, вызвавший гигантскую безработицу и новый всплеск социальных конфликтов. Кризис завершил начавшийся ранее процесс свертывания либерально-парламентарной демократии и установления террористических авторитарных и тоталитарных режимов в Италии, Германии, Австрии, Венгрии, Испании, Португалии и ряде других стран Восточной и Юго-Восточной Европы.

Мировой экономический, демографический (почти во всех промышленно развитых странах коэффициент воспроизводства населения был в 1930-1939 гг. меньше единицы, т.е. умирало больше, чем рождалось) и политический кризис означал конец того типа развития и экономического роста, который был характерен для XIХ века. Новые технологии, научные открытия (волновая механика, квантовая физика, создание искусственных изотопов, первые шаги кибернетики и телевидения, зарождение ракетной техники, создание антибиотиков, проникновение в тайны человеческой души на основе психоанализа), изменение самого образа жизни в 30-е годы являлись проблеском новой цивилизационной системы, родовыми схватками будущего мира.

Новым явлением в развитии мировой исторической науки 20-30-х годов стало возрастание интереса к марксизму, до первой мировой войны явление редкое и присущее только отдельным, наиболее глубоким ученым, например, Максу Веберу. Однако потрясения войны и революции в России, которые, казалось бы, подтверждали марксистскую концепцию о неизбежной смене обреченного капитализма социализмом привели к новой тенденции, к ускоренному развитию социально-экономических исследований, истории социально-классовой борьбы, рабочего движения, к попыткам нащупать общие закономерности исторического развития. Так, на VI Международном конгрессе историков в Осло в 1928 году его председатель, крупнейший норвежский историк Х. Кут сделал доклад о роли классовой борьбы в истории, используя принципы марксистской методологии, интерес к марксизму особенно заметен был в Германии и Франции.

В 20-е годы советскую историческую науку, которая, естественно, была метрополией марксизма, за рубежом еще рассматривали как наследницу дореволюционной российской, имевшей высокую научную репутацию.

Однако диалога и сотрудничества не получилось. Уже к концу 20-х годов историков старой школы в СССР перестали допускать к участию в международной научной жизни.

Поворот к конфронтации ясно прозвучал в апреле 1929 года в выступлении М. Н. Покровского на пленуме Коммунистическое академии, в котором он потребовал положить конец «мирному сотрудничеству» марксистов с учеными иных теоретических и политических взглядов и начать на них «решительное наступление». С этого времени советская историческая наука окончательно вступила на путь идейно-научного изоляционизма, имевшего для ее развития пагубные последствия, подмену диалога монологом, творчески бесплодным в силу монопольного диктата идеологии.

Все это не могло не сказаться на развитии мировой исторической науки, которую невозможно обособить или оторвать от совокупности всей интеллектуальной деятельности человечества. На рубеже 20-30-х годов возрастает стремление ответить на тревожные вопросы эпохи либо созданием глобальных теорий всего исторического процесса, либо в форме исторических сопоставлений и аналогий с прошлым, либо путем расширения исторического горизонта, включения новых сфер и проблем в область исследования.

Интерес к вопросу о смысле истории приобрел такое значение потому, что в отличие от прошлого были поставлены под сомнение не просто представления об отдельных сторонах исторического процесса — моральной, социально-экономической, религиозной. Оказалась поколебленной сама ценность и целостность истории как таковой. Классический позитивизм ХIХ века с его верой в линейный прогресс вновь и окончательно проявил свою неспособность ответить на новые вопросы и решить новые проблемы.

О вулканической взрывной подпочве истории сигнализировала необыкновенно артистическая книга немецкого философа Освальда Шпенглера (1880-1936) «Закат Европы» (2 тома, 1918-1922), ошеломляющее впечатление от которой как нельзя лучше соответствовало духовной атмосфере послевоенной Европы.

В основе концепции Шпенглера лежала идея культурно-исторического цикла в сочетании с принципом замкнутости локальных культур. Пионером этих идей Шпенглер не был. О круговороте в истории не раз писали самые различные мыслители от древности (Чжоу Янь, Гераклит, Платон) до нового времени (Дж. Вико, И. В. Гёте, Н. Я. Данилевский, Ф. Ницше). Но в отличие от них Шпенглер абсолютизировал свою основополагающую идею, превратив самобытность каждой отдельной культуры в полную ее обособленность.

Опираясь на обширный материал истории, археологии, этнографии, филологии, искусствоведения и прочих наук и продемонстрировав широчайшую эрудицию, Шпенглер раздвинул границы традиционной исторической науки и показал несостоятельность европоцентризма. Будучи историком культуры, он специфически толковал ее не как единую общечеловеческую, а как расколотую на восемь отдельных культур, каждая из которых возникает как органический порыв некой души по темной воле рока из бессознательных недр не менее темной прадуши.

Эти культуры, по концепции Шпенглера, следующие: египетская, вавилонская, китайская, греко-римская, византийско-арабская, западноевропейская и культура майя. Иногда он упоминал и о рождающейся только сейчас девятой культуре — русско-сибирской.

Каждая из этих культур подчинена жесткому биологическому ритму продолжительностью примерно в тысячу лет и проходит этапы жизни как организм — рождение, цветение, увядание, смерть. Каждая из них непроницаема для остальных, поскольку устремлена к самовыражению в присущем только ей ритме и тактах, к самопониманию в только ей грезящихся образах и символах. Ни одна из этих мировых культур не имеет, по Шпенглеру, никаких преимуществ перед другими. Но не потому, что все они равновелики, а потому, что они природные живые организмы, по отношению к которым такое понятие как оценка неприменимо вообще.

В развитии каждой из культур Шпенглер выделял два главных этапа — восхождения и упадка, который он называл «цивилизацией» или «окостенением», связанным с наступлением эпохи масс. Символами этой эпохи являются огромные города, приходящие на смену тесно связанным с природой деревням и небольшим городкам. Последней конвульсией каждой культуры, по Шпенглеру, является появление «Цезаря» (человека или государства, все равно), ведущего мировую войну и устанавливающего свое абсолютное господство над данной культурой. Хотя эта череда войн есть форма самоотрицания и гибели культуры, Шпенглер относился к этому с мрачным воодушевлением, ибо не видел для людей эпохи цивилизации никакого иного смысла, кроме участия в таких войнах.

Концепция Шпенглера была чрезвычайно, «свинцово», по словам Томаса Манна, фаталистична. Она не оставляла человеку никакой иной перспективы, кроме предписанного ему культурой требования «героического пессимизма». Но она настолько отвечала смятению умов послевоенной Европы, что появление книги «Закат Европы» стало подлинной сенсацией, а ее автор — кумиром тех кругов, которые ориентировались не на разумность теоретической аргументации (ее у Шпенглера не было вообще), а на эмоциональные переживания, навеянные пророчески эстетствующей манерой изложения и ожиданием грядущего апокалипсиса западной культуры.

На первый взгляд, внешне сходную с концепцией Шпенглера направленность носила и грандиозная теория исторического развития, созданная британским ученый Арнольдом Джозефом Тойнби (1889-1975) в монументальном двенадцатитомном труде «Постижение истории» (в 1934-1939 гг. вышли первые шесть томов).

Как и Шпенглер, Тойнби считал историческое существование человечества раздробленным на самозамкнутые единицы, которые он называл цивилизациями и насчитывал их (в окончательном варианте) 21. Но от своего немецкого предшественника Тойнби отличался в двух отношениях. Во-первых, он не настаивал на фаталистическом характере истории, а признавал за человеком способность к свободному выбору и самоопределению. Во-вторых, Тойнби отвергал непроницаемость друг для друга отдельных культур и считал, что объединяющую роль в истории играют мировые религии (ислам, буддизм, христианство), которые и являются высшими ценностями и ориентирами исторического процесса. Таким образом, в отличие от Шпенглера Тойнби восстанавливал, хотя и в ослабленной форме, идею единства мировой истории.

Неповторимый же облик каждой цивилизации Тойнби связывал с географической средой ее обитания, а динамику развития (стадии возникновения, роста, надлома, упадка и разложения) — с «законом вызова и ответа», включая в «вызов» как природные, так и социальные факторы.

Адекватный «ответ» на «вызов» — это, по Тойнби, заслуга «творческого меньшинства», которое выдвигает новые идеи и проводит их в жизнь благодаря своему дарованию и моральному авторитету в массах. Но по мере развития цивилизации правящая элита постепенно и неумолимо превращается в замкнутую самовоспроизводящуюся касту, утрачивает творческие способности и деградирует. Она превращается в «господствующее меньшинство» и опирается не на талант и авторитет, а на материальные инструменты власти, прежде всего на силу оружия. Она уже неспособна адекватно реагировать на новые «вызовы», что ведет к надлому и гибели цивилизации.

Кризис усугубляется появлением «внутреннего и внешнего пролетариата». К первому Тойнби относил слои людей, ведущих паразитическое люмпенское существование, которые не хотят ни трудиться, ни защищать родину, но зато готовы в любой момент затеять кровавую смуту, если не получат вожделенных «хлеба и зрелищ».

«Внешним пролетариатом» являются те народы на границах цивилизации, которые еще ведут варварское существование и угрожают постоянными набегами и вторжениями. Внутренние противоречия и внешние удары ведут цивилизацию к гибели, которая, однако, фатально не предопределена и может быть отсрочена либо рациональной политикой правящей элиты, либо «единением духа» на основе общих ценностей, главной из которых Тойнби считал вселенскую религию.

В поистине фантастической по богатству содержания концепции Тойнби было немало логических неувязок, неясностей и фактических ошибок, сомнительных аналогий. Но он впервые столь глубоко разработал понятие «цивилизация» и стремился показать, что история доступна для понимания и постижения, а человечество способно дать достойный ответ на все новые и новые «вызовы».

«Культурно-историческая монадология», т.е. представление об истории человечества, как состоящей из самозамкнутых дискретных единиц, Шпенглера и Тойнби при всех издержках раз и навсегда показала несостоятельность глобальной схемы мирового исторического процесса на основе обобщения опыта только Западной Европы.

В мировой исторической науке межвоенного периода наблюдалось определенное противоречие. С одной стороны, разочаровавшись в позитивизме, многие историки декларировали непознаваемость прошлого. Так, столь видные представители американской историографии как Чарлз Бирд (1874-1948) и Карл Лотус Беккер (1873-1945) заявили, что историческое познание произвольно и лишено всякой научности. Они утверждали, что «написание истории — акт веры» (Ч. Бирд), что «каждый сам себе историк» (К. Беккер).

Происходит это, по их словам, потому, что историк творит субъективно, он создает факты прошлого, исходя из собственных идей и представлений своего времени. На британской почве подобные идеи пропагандировал неогегельянец Робин Джордж Коллингвуд (1889-1943), для которого «вся история есть история мысли», а в Италии, где господствовала «этико-политическая школа», ее лидер Бенедетто Кроче (1866-1952) не уставал повторять, что «любая история есть современная история». Хотя следует признать справедливой мысль Кроче и Коллингвуда о том, что историю как таковую не следует сводить к истории самосознания, но для большинства людей последняя есть все же самый насущный и важный раздел исторического знания.

Впрочем, все эти теоретические декларации настолько противоречили коренным предпосылкам и практике исторической науки, что и оставались лишь декларациями, которым на деле не следовали даже сами их авторы, создатели значительных и совершенно реалистических исторических произведений.

Ряд историков, не поддавшихся методологической растерянности, осознал необходимость возрождения и обновления истории именно как науки, а не как спекулятивной абстракции или художественного творчества. Против как устаревшего позитивизма, так и иррационалистического субъективизма выступили французские историки Марк Блок (1886-1944) и Люсьен Февр (1878-1956), создавшие в конце 20-х годов журнал «Анналы экономической и социальной истории», ориентированный на построение обобщающего исторического синтеза.

Строго говоря, требования французских историков обратиться к сравнительному анализу социально-экономических процессов, к психологической стороне исторической жизни, к синтезу истории и географии оригинальными не являлись.

Новизна «Анналов» межвоенного периода заключалась в другом: в новой концепции творчества самого историка. Традиционной истории-повествованию была противопоставлена история-проблема. При таком подходе историк переставал быть рабом источников, зависимым от текстов, а становился активным создателем научной проблемы, диктовавшей как отбор материала, так и угол зрения, под которым этот материал анализировался.

Сама постановка научной проблемы вызвана потребностями современного историку общества. Не в том смысле, что историк переписывает прошлое в угоду настоящему, а в том, о котором еще прежде писали Генрих Риккерт и Макс Вебер.

Историк исходит и не может не исходить, хотя и обычно неосознанно, из той системы ценностей, которая характеризует его собственную культуру. Ею он руководствуется при отборе и анализе материала, поэтому любая историческая концепция или теория неизбежно приобретает релятивный характер.

Разумеется, это не означало, будто каждый историк сочиняет свою собственную историю в духе презентистов. Блок и Февр подчеркивали, что речь идет об изменении точки зрения на целое, на общую картину прошлого в соответствии с новым пониманием и новыми потребностями человеческого общества. Иначе говоря, историческое познание руководствуется определенной ценностной системой, но само оно не должно выносить оценочных суждений, ибо, как подчеркивал еще Макс Вебер, ценность и оценка — это совершенно различные понятия, путать которые недопустимо.

Блок считал, что задача ученого заканчивается объяснением того, как и почему произошло то или иное событие. Что касается оценок, то они всегда имеют субъективный характер, и поэтому от них лучше воздержаться, тем более что стремление судить, в конце концов, отбивает желание объяснять.

История рассматривалась Блоком и Февром как «тотальная» или «глобальная». Под этим понятием подразумевалась не всемирная история, а история людей, которые жили в определенном регионе в определенное время, взятая в аспекте максимально возможных точек зрения с максимально возможной широтой охвата. Тем самым отвергалось разделение истории на политическую, экономическую, социальную, духовную и тому подобные частичные истории, она приобретала комплексный синтезирующий характер.

В сущности, та задача, которую поставили основатели школы «Анналов» — органически, а не механистически соединить социальное и культурное в историческом исследовании, показать их взаимную обусловленность — до сего времени остается нерешенной проблемой. Но Блок и Февр показали, в каком направлении должно продвигаться историческое исследование, чтобы исполнить свою роль, и в этом их огромное достижение и значение для последующего развития историографии.

К концу 30-х годов позитивистская методология, по-прежнему на практике владеющая умами большей части историков, в целом исчерпала потенциал дальнейшего развития. В методике и технике критики источников и анализа фактов она достигла такого уровня формального совершенства, превзойти который в принципе было, видимо, уже невозможно. Но позитивистская историография оставалась описательной, беспроблемной наукой, уже не отвечавшей духу и потребностям новой эпохи.

На смену классическому позитивизму приходит неопозитивизм, основные идеи которого сформировались в рамках деятельности Венского кружка, объединившего философов и физиков Венского университета. Организатором кружка являлся Мориц Шлик (1882-1936), руководитель кафедры философии индуктивных наук университета, а наиболее видными представителями — Отто Нейрат (1882-1945), Рудольф Карнап (1891-1970) и особенно Людвиг Витгенштейн (1889-1951), автор знаменитого «Логико-философского трактата» (1921).

Венский кружок разработал ряд основополагающих принципов неопозитивизма, которые в той или иной форме были восприняты многими историками, но лишь после второй мировой войны. Принципы эти заключались в признании нескольких постулатов.

Все социальные явления подчиняются общим и для природы, и для истории законам, носящим универсальный характер (натурализм).

Методы социально-исторического исследования должны быть такими же точными, строгими и объективными, что и методы естественных наук (сциентизм).

Субъективные аспекты человеческого поведения можно исследовать анализом не сознания, которое в принципе непосредственно не наблюдаемо, а открытых поступков и поведения (бихевиоризм).

Истинность всех научных понятий, гипотез и утверждений должна устанавливаться на основе эмпирических процедур и практической проверяемости (верификация).

Все социально-исторические явления должны быть описаны и выражены количественно (квантификация).

Социология и история должны быть свободны от оценочных суждений и связи с любой идеологией (методологический объективизм).

В мировой исторической науке межвоенного периода наблюдались как общие тенденции, так и специфические явления, обусловленные национальными особенностями и традициями. Лидирующее положение занимали французская и британская историческая наука, быстрыми темпами развивалась также историография США. Ведущая прежде во многих отношениях германская историческая наука в начале 20-х годов была оттеснена на второй план ввиду поражения и дискредитации ее националистических историко-политических концепций. Так, немецкие историки не были даже приглашены на первый после войны международный конгресс, состоявшийся в Брюсселе в 1923 г., они появились лишь на следующем конгрессе 1928 г. в Осло.

Общей тенденцией этого периода явилось становление современной экономической истории, тесно связанной с зародившейся тогда же, на рубеже 20-30-х годов количественной историей. Последняя получила толчок для своего развития в связи с созданием научной истории движения цен в виде длинных статистических рядов, охвативших огромный период от XIV до XIX в. и требующих математической обработки.

Экономическая история, которая получила в то время наибольшее развитие в Великобритании, Франции и США, соединила целый раздел истории с другой важнейшей гуманитарной наукой — экономикой, сохранив при этом стремление изучать не застывшие структуры, а движение, развитие, изменения в сфере экономики. Начав с движения в области цен, она пыталась выяснить волновую структуру и конъюнктурную динамику в сфере хозяйства. Не случайно, классическая работа того периода, созданная французским ученым Франсуa Симианом (1873-1935) называлась «Долгосрочные экономические колебания и мировой кризис» (1932). Не производство и отношения, возникающие в его сфере, а процессы обмена и распределения являлись главным объектом исследования экономических историков.

Со становлением экономической истории было тесно связано и постепенно вызревающее в межвоенные годы оформление социальной истории. Ее контуры оставались еще неясными, границы — расплывчатыми, сама социальная история зачастую рассматривалась как придаток к истории хозяйства.

Самое известное определение социальной истории дал британский ученый Дж. Тревельян, когда назвал ее историей без политики, т.е. она охватывала все сферы жизни человеческого общества за исключением политической. Но действительно самостоятельным предметом социальная история при столь неопределенной трактовке стать не могла.

Замена господства политики господством экономики проявилась в устойчивом общепринятом выражении — социально-экономическая история, подразумевающем неразрывную прочную связь. Такое двуединство с приматом экономики во многом происходило под влиянием марксизма, хотя первыми крупными специалистами по экономической истории были не марксисты, а те ученые, которые находились под впечатлением от глубокого воздействия индустриализации на трансформацию общества и на изменение положения отдельных социальных групп.

refdb.ru

Author: alexxlab

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о