О мужестве писателя казаков краткое содержание: Юрий КАЗАКОВ. О мужестве писателя

Содержание

Юрий КАЗАКОВ. О мужестве писателя

(публикуется по изданию: Ю. Казаков Вечерний звон. В 3-х тт. Изд-во «Русский мир»)

 

Я сидел наверху этой истоптанной, зажитой, наполненной разными моряками и экспедициями, замусоленной, прекрасной архангельской гостиницы (в старом её крыле), в нашем номере, среди развороченных рюкзаков, разбросанных вещей, среди всех этих сапог, пачек сигарет, бритв, ружей, патронов и всего прочего, после тяжёлого, ненужного спора о литературе, сидел возле окна, грустно подпёрся, а было уж поздно, в который раз пришла смиренная белая ночь и вливалась в меня, как яд, звала ещё дальше, и хоть я и зол был, но зато хорошо, весело становилось от мысли, что завтра нам нужно устраиваться на зверобойной шхуне, чтобы идти потом к Новой Земле и ещё дальше, куда-то в Карское море.

И я всё глядел из окна вдаль, поверх крыш, на светлый горизонт с лёгкими розовыми облаками. На Двине, там и сям проблескивающей между крышами, черно стояли на рейде громадные лесовозы, слабо мигали своими топовыми огнями, иногда сипел пар, глухо бормотали работающие винты, тявкали, как собаки, высокие сирены буксиров, и мощно и грустно гудели прощальные гудки.

Внизу шуршали редкие уже автомашины, погромыхивали ещё реже трамваи. Внизу шумел, гудел в этот час ресторан, наяривал, пиликал и колотил оркестрик (тогда там играли по вечерам какие-то пенсионы), и мне хорошо он был слышен, хоть и выходили во двор ресторанные окна. Внизу несменяемый, вечный дядя Вася не пускал в ресторан разных прохиндеев, алчущих шикарной жизни, а в ресторане сидел в этот час счастливый мой друг-приятель с румынскими циркачами, говорил с ними по-испански и по-эскимосски, а я был один, всё вспоминал, как мы только что спорили внизу о литературе с местным знатоком, и думал о мужестве писателя.

Писатель должен быть мужествен, думал я, потому что жизнь его тяжела. Когда он один на один с чистым листом бумаги, против него решительно всё. Против него миллионы написанных ранее книг — просто страшно подумать — и мысли о том, зачем же ещё писать, когда про всё это уже было. Против него головная боль и неуверенность в себе в разные дни, и разные люди, которые в эту минуту звонят к нему или приходят, и всякие заботы, хлопоты, дела, как будто важные, хотя нет для него в этот час дела важнее того, которое ему предстоит. Против него солнце, когда тянет выйти из дому, вообще поехать куда-нибудь, что-то такое повидать, испытать какое-то счастье. И дождь против него, когда на душе тяжело, пасмурно и не хочется работать.

Везде вокруг него живёт, шевелится, кружится, идёт куда-то весь мир. И он, уже с рождения, захвачен этим миром в плен и должен жить вместе со всеми, тогда как ему надо быть в эту минуту одному. Потому что в эту минуту возле него не должно быть никого — ни любимой, ни матери, ни жены, ни детей, а должны быть с ним одни его герои, одно его слово, одна страсть, которой он себя посвятил.

Когда писатель сел за чистый белый лист бумаги, против него сразу ополчается так много, так невыносимо много, так всё зовет его, напоминает ему о себе, а он должен жить в какой-то своей, выдуманной им жизни. Какие-то люди, которых никто никогда не видел, но они всё равно как будто живы, и он должен думать о них, как о своих близких. И он сидит, смотрит куда-нибудь за окно или на стену, ничего не видит, а видит только бесконечный ряд дней и страниц позади и впереди, свои неудачи и отступления — те, которые будут, — и ему плохо и горько. А помочь ему никто не может, потому что он один.

В том-то вся и штука, что ему никто никогда не поможет, не возьмет ручку или машинку, не напишет за него, не покажет, как надо писать. Это он должен сам. И если он сам не может, значит, всё пропало — он не писатель. Никому нет дела до того, болен ты или здоров, за своё ли ты дело взялся, есть ли у тебя терпение, — это наивысшее мужество. Если ты написал плохо, тебя не спасут ни звания, ни награды, ни прошлые успехи. Звания иногда помогут тебе опубликовать твою плохую вещь, друзья твои поторопятся расхвалить её, и деньги ты за неё получишь; но всё равно ты не писатель…

Нужно держаться, нужно быть мужественным, чтобы начать всё сначала. Нужно быть мужественным, чтобы терпеть и ждать, если талант твой вдруг уйдёт от тебя и ты почувствуешь отвращение при одной мысли сесть за стол. Талант иногда уходит надолго, но он всегда возвращается, если ты мужествен.

Настоящий писатель работает по десять часов в день. Часто у него застопоривает, и тогда проходит день, и ещё день, и ещё много дней, а он не может бросить, не может писать дальше и с бешенством, почти со слезами чувствует, как проходят дни, которых у него так мало, и проходят впустую.

Наконец он ставит точку. Теперь он пуст, настолько пуст, что уже не напишет больше никогда ни слова, как ему кажется. Ну что ж, может сказать он, зато я сделал свою работу, вот она лежит у меня на столе, пачка исписанной бумаги. И ничего такого до меня не было. Пусть до меня писали Толстой и Чехов, но это написал я. Это другое. И пусть у меня хуже, но всё-таки и у меня здорово, и ничего ещё не известно, хуже там или не хуже. Пусть попробует кто-нибудь, как я!

Когда работа сделана, писатель может так подумать. Он поставил точку и, значит, победил самого себя, такой короткий радостный день! Тем более что скоро ему начинать новую вещь, а теперь ему нужна радость. Она ведь так коротка.

Потому что он вдруг видит, что, скажем, весна прошла, что пронеслось над ним огромное время с того момента, когда в начале апреля, ночью, на западе собрались чёрные тучи, и из этой черноты неутомимо, ровно и мощно задул тёплый ветер, и снег стал ноздреть. Прошёл ледоход, прошла тяга, отгремели ручьи, отдымила первая зелень, и колос налился и пожелтел — целый век прошёл, а он прозевал, не видал ничего этого. Сколько случилось в мире за это время, сколько событий со всеми людьми, а он только работал, только клал перед собой всё новые белые листы бумаги, только и видел свету, что в своих героях. Этого времени ему никто не вернёт, оно прошло для него навсегда.

Потом писатель отдаёт свою вещь в журнал. Возьмём лучший случай, предположим, что вещь его берут сразу, с радостью. Писателю звонят или посылают телеграмму. Поздравляют его. Хвастают его вещью перед другими журналами. Писатель едет в редакцию, входит туда свободно, шумно. Все рады его видеть, и он рад, такие все милые люди. «Дорогой! — говорят ему. — Даём! Даём! Ставим в двенадцатый номер!» А двенадцатый номер — это декабрь. Зима. А теперь лето…

И все бодро смотрят на писателя, улыбаются, жмут ему руку, хлопают по плечу. Все как-то уверены, что у писателя пятьсот лет жизни впереди. И что полгода ждать для него, как шесть дней.

Для писателя начинается странная, тягостная пора. Он торопит время. Скорей, скорей бы прошло лето. И осень, к черту осень! Декабрь — вот что ему нужно. Писатель изнемогает в ожидании декабря.

А уж он опять работает, и опять у него то получается, то нет, год прошёл, колесо повернулось в который раз, и опять дохнёт апрель, и в дело вступила критика — расплата за старую вещь.

Писатели читают критику на себя. Это неверно, будто бы некоторые писатели не интересуются тем, что о них пишут. И вот когда им нужно всё их мужество. Чтобы не обижаться на разносы, на несправедливость. Чтобы не озлобиться. Чтобы не бросать работы, когда очень уж ругают. И чтобы не верить похвалам, если хвалят. Похвала страшна, она приучает писателя думать о себе лучше, чем он есть на самом деле. Тогда он начинает учить других, вместо того чтобы учиться самому. Как бы хорошо он ни писал свою очередную вещь, он может ещё лучше, надо только быть мужественным и учиться.

Но не похвалы или разносы самое страшное. Самое страшное — когда о тебе молчат. Когда у тебя выходят книги и ты знаешь, что это настоящие книги, но о них не вспоминают, — вот когда надо быть сильным!

Литературная правда всегда идет от правды жизни, и к собственно писательскому мужеству советский писатель должен прибавить ещё мужество летчиков, моряков, рабочих — тех людей, кто в поте лица меняет жизнь на Земле, тех, о ком он пишет. Ведь он пишет, по возможности, о самых разнообразных людях, обо всех людях, и он должен их всех повидать сам и пожить с ними. На какое-то время он должен стать, как они, геологом, лесорубом, рабочим, охотником, трактористом. И писатель сидит в кубрике сейнера вместе с моряками, или идёт с партией через тайгу, или летает с лётчиками полярной авиации, или проводит суда Великим Северным путём.

Советский писатель должен помнить ещё, что зло существует на Земле, что физическое истребление, лишение элементарных свобод, насилие, уничтожение, голод, фанатизм и тупость, войны и фашизм существуют. Он должен по мере своих сил протестовать против всего этого, и его голос, возвышенный против лжи, фарисейства и преступлений, есть мужество особого рода.

Писатель, наконец, должен стать солдатом, если понадобится, мужества его должно хватить и на это, чтобы потом, если он останется в живых, опять сесть за стол и опять оказаться один на один с чистым листом бумаги.

Мужество писателя должно быть первого сорта. Оно должно быть с ним постоянно, потому что то, что он делает, он делает не день, не два, а всю жизнь. И он знает, что каждый раз начнётся всё сначала и будет ещё трудней.

Если писателю не хватит мужества — он пропал. Он пропал, даже если у него есть талант. Он станет завистником, он начнет поносить своих собратьев. Холодея от злости, он будет думать о том, что его не упомянули там-то и там-то, что ему не дали премию… И тогда он же никогда не узнает настоящего писательского счастья. А счастье у писателя есть.

Есть всё-таки и в его работе минуты, когда всё идет, и то, что вчера не получалось, сегодня получается безо всяких усилий. Когда машинка трещит, как пулемёт, а чистые листы закладываются один за другим, как обоймы. Когда работа легка и безоглядна, когда писатель чувствует себя мощным и честным.

Когда он вдруг вспоминает, написав особенно сильную страницу, что сначала было Слово и Слово было Бог! Это бывает редко даже у гениев, но это бывает всегда только у мужественных, награда за все труды и дни, за неудовлетворенность, за отчаянье — эта внезапная божественность слова. И, написав эту страницу, писатель знает, что потом это останется. Другое не останется, а эта страница останется.

Когда он понимает, что надо писать правду, что только в правде его спасение. Только не надо думать, что твою правду примут сразу и безоговорочно. Но ты всё равно должен писать, думая о бесчисленных неведомых тебе людях, для которых ты в конце концов пишешь. Ведь пишешь ты не для редактора, не для критика, не для денег, хотя тебе, как и всем, нужны деньги, но не для них ты пишешь в конечном итоге. Деньги можно заработать как угодно, и не обязательно писательством. А ты пишешь, помня о божественности слова и о правде. Ты пишешь и думаешь, что литература это самосознание человечества, самовыражение человечества в твоем лице. Об этом ты должен помнить всегда и быть счастлив и горд тем, что на долю тебе выпала такая честь.

Когда ты вдруг взглянешь на часы и увидишь, что уже два или три, на всей Земле ночь, и на огромных пространствах люди спят или любят друг друга и ничего не хотят знать, кроме своей любви, или убивают друг друга, и летят самолёты с бомбами, а ещё где-нибудь танцуют, и дикторы всевозможных радиостанций используют электроэнергию для лжи, успокоения, тревог, веселья, для разочарований и надежд. А ты, такой слабый и одинокий в этот час, не спишь и думаешь о целом мире, ты мучительно хочешь, чтобы все люди на Земле стали наконец счастливы и свободны, чтобы исчезли неравенство, войны, и расизм, и бедность, чтобы труд стал необходим всем, как необходим воздух.

Но самое главное счастье в том, что ты не один не спишь этой глубокой ночью. Вместе с тобой не спят другие писатели, твои братья по слову. И все вместе вы хотите одного — чтобы мир стал лучше, а человек человечнее.

У тебя нет власти перестроить мир, как ты хочешь. Но у тебя есть твоя правда и твоё слово. И ты должен быть трижды мужествен, чтобы, несмотря на свои несчастья, неудачи и срывы, всё-таки нести людям радость и говорить без конца, что жизнь должна быть лучше.

1966

Анализ рассказа Ю.П.Казакова «Тихое утро». Уроки литературы в 7 классе

БИОГРАФИЯ Ю.П.КАЗАКОВА
(1927 – 1982)

Родился я в Москве в 1927 году в семье рабочего. Отец и мать мои — бывшие крестьяне, выходцы из Смоленской губернии. В роду нашем, насколько мне известно, не было ни одного образованного человека, хотя талантливы был многие. Таким образом, я — первый человек в нашей родне, занимающийся литературным трудом.

Писателем я стал поздно. Перед тем как начать писать, я долго увлекался музыкой. В 1942 году в школе в одном со мной классе учился музыкант. Одновременно он посещал и музыкальную школу, где занимался в классе виолончели. Его одержимость музыкой в значительной мере повлияла и на меня, а мои природные музыкальные данные позволили и мне в скором времени стать молодым музыкантом. Сначала я стал играть на виолончели, но так как заниматься музыкой я начал довольно поздно (с 15 лет) и пальцы мои были уже не столь гибки, то я скоро понял, что виртуозом-виолончелистом мне не стать, и перешел тогда на контрабас, потому что контрабас вообще менее «технический» инструмент, и тут я мог рассчитывать на успех.

Я не помню сейчас, почему меня в одно прекрасное время потянуло вдруг к литературе. В свое время я окончил музыкальное училище в Москве, года три играл в симфонических и джазовых оркестрах, но уже где-то между 1953 и 1954 годами стал все чаще подумывать о себе как о будущем писателе. Скорее всего, это случилось потому, что я, как, наверное, и каждый молодой человек, мечтал когда-то славе, об известности и т. п., а моя судьба в оркестраx, конечно, никакой особенной славы не обещала. И вот я, помню, стал тяготиться своей безвестностью и стал попеременно мечтать о двух профессиях — о профессии дирижера симфонического оркестра и о профессии писателя или, на худой конец, журналиста. Я страстно хотел увидеть свою фамилию напечатанной в афише, в газете или в журнале.

Тяга к писательству все-таки пересилила, я стал более внимательно читать очерки и рассказы, стараясь понять, как они сделаны. А через некоторое время стал и сам писать что-то. Не помню теперь уже, как я тогда писал, потому что не хранил своих рукописей. Но уверен, конечно, что писал я тогда и по отсутствию опыта и вкуса и по недостаточной литературной образованности плохо. Все-таки, видимо, было что-то в моих тогдашних писаниях симпатично, потому что отношение ко мне с самого начала в редакциях было хорошее, и в 1953 году я успел напечатать несколько небольших очерков в газете «Советский спорт» и в том же году был принят в Литературный институт.
Ю. П. Казаков
Источник: Литература. 7 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений. В 2 ч. / [В.П.Полухина, В.Я.Коровина, В.П.Журавлев, В.И.Коровин]; под ред. В.Я.Коровиной. — М.: Просвещение. (вернуться к уроку)


ПИСАТЕЛИ И КРИТИКИ
О РАССКАЗАХ Ю. П. КАЗАКОВА

Литературовед И. Кузьмичев пишет о Ю. Казакове.

«Рассказы его обладают редкой способностью раскрываться всякий раз с новой, еще неизведанной стороны. Воспоминания о прочитанных его рассказах странным образом волнуют, и невольно думаешь, что ты чего-то недопонял, что-то важное ускользнуло из сознания, а ощущение красоты, какое сохранилось в сердце, тянет тебя вновь к этим уже прочитанным рассказам. Ты открываешь книгу и, вспоминая сюжет того или иного рассказа, с непостижимым интересом и любопытством зачитываешься опять этими удивительными произведениями, забывая, что тебе уже все известно. Как это удавалось Юрию Казакову — навгда останется тайной…»
Источник: Литература. 7 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений. В 2 ч. / [В.П.Полухина, В.Я.Коровина, В.П.Журавлев, В.И.Коровин]; под ред. В.Я.Коровиной. — М.: Просвещение.

(вернуться к уроку)


ЮРИЙ ПАВЛОВИЧ КАЗАКОВ
(1927 – 1982)

Русский писатель Ю.П.Казаков родился 8 августа 1927 в Москве в семье рабочего, выходца из крестьян Смоленской губернии. В Автобиографии (1965) писал: «В роду нашем, насколько мне известно, не было ни одного образованного человека, хотя талантливы были многие». Отрочество Казакова совпало с годами Великой Отечественной войны. Воспоминания об этом времени, о ночных бомбежках Москвы воплотились в незавершенной повести «Две ночи» (др. назв. «Разлучение душ»), которую он писал в 1960–1970-е годы.

Пятнадцати лет Казаков начал учиться музыке – сначала на виолончели, потом на контрабасе. В 1946 поступил в музыкальное училище им. Гнесиных, которое окончил в 1951 году. Найти постоянное место в оркестре оказалось трудно, профессиональная музыкальная деятельность Казакова была эпизодической: он играл в неизвестных джазовых и симфонических оркестрах, подрабатывал музыкантом на танцплощадках.

Сложные отношения между родителями, тяжелое материальное положение семьи также не способствовали творческому росту Казакова-музыканта.

В конце 1940-х годов Казаков начал писать стихи, в т.ч. стихотворения в прозе, пьесы, которые отвергались в редакциях, а также очерки для газеты «Советский спорт». Дневниковые записи тех лет свидетельствуют о тяге к писательству, которая в 1953 привела его в Литературный институт им. А.М.Горького. Во время учебы в институте руководитель семинара, по воспоминаниям Казакова, навсегда отбил у него охоту писать о том, чего не знаешь.

Еще студентом Казаков начал публиковать свои первые рассказы – «Голубое и зеленое» (1956), «Некрасивая» (1956) и др. Вскоре вышла его первая книга «Арктур – гончий пес» (1957). Рассказ стал его излюбленным жанром, мастерство Казакова-рассказчика было бесспорным.

Среди ранних произведений Казакова особое место занимают рассказы «Тэдди» (1956) и «Арктур – гончий пес» (1957), главными героями которых являются животные – сбежавший из цирка медведь Тэдди и слепой охотничий пес Арктур. Литературные критики сходились на том, что в современной литературе Казаков – один из лучших продолжателей традиций русских классиков, в частности И.Бунина, о котором он хотел написать книгу и о чем беседовал с Б.Зайцевым и Г.Адамовичем во время поездки в Париж в 1967.

Для прозы Казакова характерен тонкий лиризм и музыкальный ритм. В 1964 в набросках Автобиографии он написал о том, что в годы учебы «занимался альпинизмом, охотился, ловил рыбу, много ходил пешком, ночевал, где придется, все время смотрел, слушал и запоминал». Уже по окончании института (1958), будучи автором нескольких прозаических сборников, Казаков не потерял интереса к путешествиям. Побывал в псковских Печорах, в Новгородской области, в Тарусе, которую называл «милым художническим местом», и в других местах. Впечатления от поездок воплотились и в путевых очерках, и в художественных произведениях – например, в рассказах «По дороге» (1960), «Плачу и рыдаю» (1963), «Проклятый Север» (1964) и многих других.

Особое место в творчестве Казакова занял русский Север. В сборнике рассказов и очерков «Северный дневник» (1977) Казаков писал о том, что ему «всегда хотелось пожить не на временных становищах, не на полярных зимовках и радиостанциях, а в деревнях – в местах исконных русских поселений, в местах, где жизнь идет не на скорую руку, а постоянная, столетняя, где людей привязывает к дому семья, дети, хозяйство, рождение, привычный наследственный труд и кресты на могилах отцов и дедов». В рассказе о жизни рыбаков «Нестор и Кир» (1961) и др., вошедших в «Северный дневник», проявилось характерное для прозы Казакова сочетание фактурной точности и художественного переосмысления описываемых событий. Последняя глава «Северного дневника» посвящена ненецкому художнику Тыко Вылке. Впоследствии Казаков написал о нем повесть «Мальчик из снежной ямы» (1972–1976) и сценарий фильма «Великий самоед» (1980).

Герой прозы Казакова – человек внутренне одинокий, с утонченным восприятием действительности, с обостренным чувством вины. Чувством вины и прощанием проникнуты последние рассказы «Свечечка» (1973) и «Во сне ты горько плакал» (1977), главным героем которых, помимо автобиографического рассказчика, является его маленький сын.

При жизни Казакова было издано около 10 сборников его рассказов: «По дороге» (1961), «Голубое и зеленое» (1963), «Двое в декабре» (1966), «Осень в дубовых лесах» (1969) и др. Казаков писал очерки и эссе, в том числе о русских прозаиках – Лермонтове, Аксакове, поморском сказочнике Писахове и др. Особое место в этом ряду занимают воспоминания об учителе и друге К.Паустовском «Поедемте в Лопшеньгу» (1977). В переводе на русский язык, выполненном Казаковым по подстрочнику, был издан роман казахского писателя А.Нурпеисова. В последние годы жизни Казаков писал мало, большинство его замыслов осталось в набросках. Некоторые из них после смерти писателя были изданы в книге «Две ночи» (1986).

Умер Казаков в Москве 29 ноября 1982.
(вернуться к уроку)



ТИХОЕ УТРО
Рассказ
Ю.П.Казаков

Еще только-только прокричали сонные петухи, еще темно было в избе, мать не доила коровы и пастух не выгонял стадо в луга, когда проснулся Яшка.

Он сел на постели, долго таращил глаза на голубоватые потные окошки, на смутно белеющую печь. Сладок предрассветный сон, и голова валится на подушку, и глаза слипаются, но Яшка переборол себя. Спотыкаясь, цепляясь на лавки и стулья, стал бродить по избе, разыскивая старые штаны и рубаху.

Поев молока с хлебом, Яшка взял в сенях удочки и вышел на крыльцо. Деревня, будто большим пуховым одеялом, была укрыта туманом. Ближние дома были еще видны, дальние едва проглядывали темными пятнами, а еще дальше, к реке, уже ничего не было видно, и казалось, никогда не было ни ветряка на горке, ни пожарной каланчи, ни школы, ни леса на горизонте… Все исчезло, притаилось сейчас, и центром маленького замкнутого мира оказалась Яшкина изба.

Кто-то проснулся раньше Яшки, стучал возле кузницы молотком; чистые металлические звуки, прорываясь сквозь пелену тумана, долетали до большого невидимого амбара и возвращались оттуда уже ослабленными. Казалось, стучат двое; один погромче, другой потише.

Яшка соскочил с крыльца, замахнулся удочками на подвернувшегося под ноги петуха и весело затрусил к риге[2].

У риги вытащил из-под доски ржавый косарь[3] и стал рыть землю. Почти сразу же начали попадаться красные и лиловые холодные червяки. Толстые и тонкие, они одинаково проворно уходили в рыхлую землю. Но Яшка все-там успевал выхватывать их и скоро набросал почти полную банку. Подсыпав червякам свежей земли, он побежал вниз по тропинке, перевалился через плетень и задами пробрался к сараю, где на сеновале спал его новый приятель — Володя.

Яшка заложил в рот испачканные землей пальцы и свистнул. Потом сплюнул и прислушался. Было тихо.

— Володька! — позвал он. — Вставай!

Володя зашевелился на сене, долго возился и шуршал там, наконец неловко слез, наступая на незавязанные шнурки. Лицо его, измятое после сна, было бессмысленно и неподвижно, как у слепого, а в волосы набилась сенная труха, она же, видимо, попала ему и за рубашку, потому что, стоя уже внизу, рядом с Яшкой, он все дергал тонкой шеей, поводил плечами и почесывал спину.

— А не рано? — сипло спросил он, зевнул и, покачнувшись, схватился рукой за лестницу.

Яшка разозлился: он встал на целый час раньше, червяков накопал, удочки притащил… а если по правде говорить, то и встал-то он сегодня из-за этого… заморыша — хотел места рыбные ему показать, — и вот вместо благодарности и восхищения — «рано»!

— Для кого рано, а для кого и не рано! — зло ответил он и с пренебрежением осмотрел Володю с головы до ног.

Володя выглянул на улицу, лицо его оживилось, глаза заблестели, он начал торопливо зашнуровывать ботинки. Но для Яшки вся прелесть утра была уже отравлена.

— Ты что, в ботинках пойдешь? — презрительно спросил он и посмотрел на оттопыренный палец своей босой ноги. — А галоши наденешь?

Володя промолчал, покраснел и принялся за другой ботинок.

— Ну да, — меланхолично продолжал Яшка, ставя удочки к стене, — у вас там, в Москве, небось, босиком не ходят…

— Ну и что? — Володя снизу посмотрел в широкое насмешливо-злое лицо Яшки.

— Да ничего… Забежи домой — пальто возьми…

— Ну и забегу! — сквозь зубы ответил Володя и еще больше покраснел.

Яшка заскучал. Зря он связался со всем этим делом.. На что уж Колька да Женька Воронковы рыбаки, а и те признают, что лучше его нет рыболова во всем колхозе. Только отведи на место да покажи — яблоками засыплю. А этот… пришел вчера, вежливый: «Пожалуйста, пожалуйста»… Дать ему по шее, что ли? Надо было связываться с этим москвичом, который, наверное, и рыбы в глаза не видал! Идет на рыбалку в ботинках!..

— А ты галстук надень, — съязвил Яшка и хрипло засмеялся. — У нас рыба обижается, когда к ней без галстука суешься.

Володя наконец справился с ботинками и, подрагивая oт обиды ноздрями и глядя прямо перед собой невидящим взглядом, вышел из сарая. Он готов был отказаться от рыбалки и тут же разреветься, но он так ждал этого утра! За ним нехотя вышел Яшка, и ребята молча, не глядя друг на Друга, пошли по улице. Они шли по деревне, и туман отступал перед ними, открывая все новые и новые дома, и сараи, и школу, и длинные ряды молочно-белых построек фермы… Будто скупой хозяин, он показывал все это только на минуту и потом снова плотно смыкался сзади.

Володя жестоко страдал. Он сердился на себя за грубые ответы Яшке, сердился на Яшку и казался сам себе в эту минуту неловким и жалким. Ему было стыдно своей неловкости, и, чтобы хоть как-нибудь заглушить это непонятное чувство, он думал, ожесточаясь: «Ладно, пусть… Пускай издевается. Они меня еще узнают, я не позволю им смеяться! Подумаешь, велика важность босиком идти! Воображалы какие!» Но в то же время он с откровенной завистью и даже с восхищением поглядывал на босые Яшкины ноги, на холщовую сумку для рыбы и на заплатанные, надетые специально на рыбную ловлю штаны и серую рубаху. Он завидовал и Яшкиному загару, и той особенной походки, при которой шевелятся плечи и лопатки и даже уши и которая у многих деревенских ребят считается особенным шиком. Проходили мимо колодца со старым, поросшим зеленью срубом.

— Стой! — сказал хмуро Яшка. — Попьем!

Он подошел к колодцу, загремел цепью и, вытащив тяжелую бадью с водой, жадно приник к ней. Пить ему не хотелось, но он считал, что лучше этой воды нигде нет, и поэтому каждый раз, проходя мимо колодца, пил ее с огромным наслаждением. Вода, переливаясь через край бадьи, плескала ему на босые ноги, он поджимал их, но все пил и пил, изредка отрываясь и шумно дыша.

— На, пей! — сказал он наконец Володе, вытирая рукавом губы.

Володе тоже не хотелось пить, но, чтобы еще больше не рассердить Яшку, он послушно припал к бадье и стал тянуть воду мелкими глоточками, пока от холода у него не заломило в затылке.

— Ну, как водичка? — самодовольно осведомился Яшка, когда Володя отошел от колодца.

— Законная! — отозвался Володя и поежился.

— Небось, в Москве такой нету? — ядовито прищурился Яшка.

Володя ничего не ответил, только втянул сквозь сжатые губы воздух и примиряюще улыбнулся.

— Ты ловил ли рыбу-то? — спросил Яшка.

— Нет… Только на Москве-реке видел, как ловят, — упавшим голосом сознался Володя и робко взглянул на Яшку.

Это признание несколько смягчило Яшку, и он, пощупав банку с червями, сказал как бы между прочим:

— Вчера наш завклубом в Плещанском бочаге[4] сома видал. ..

У Володи заблестели глаза:

— Большой?

— А ты думал! Метра два… А может, и все три — и темноте не разобрать было. Наш завклубом аж перепугался, думал — крокодил. Не веришь?

— Врешь! — восторженно выдохнул Володя и подернул плечами; по его глазам было видно, что верит он всему безусловно.

Яшка изумился:

— Я вру? Хочешь, айда сегодня вечером ловить! Ну?

— А можно? — с надеждой спросил Володя, и уши его порозовели.

— А чего… — Яшка сплюнул, вытер нос рукавом. Снасть у меня есть. Лягвы, вьюнов наловим… Выползков захватим — там голавли еще водятся — и на две зари! Ночью костер запалим… Пойдешь?

Володе стало необыкновенно весело, и он только теперь почувствовал, как хорошо выйти утром из дому. Как славно и легко дышится, как хочется побежать по этой мягкой дороге, помчаться во весь дух, подпрыгивая и взвизгивая от восторга!

Что это так странно звякнуло там, сзади? Кто это вдруг, будто ударяя раз за разом по натянутой тугой струне, ясно и мелодически прокричал в лугах? Где это было с ним? А может, и не было? Но почему же тогда так знакомо это ощущение восторга и счастья?

Что это затрещало так громко в поле? Мотоцикл? Володя вопросительно посмотрел на Яшку.

— Трактор! — ответил важно Яшка.

— Трактор? Но почему же он трещит?

— Это он заводится. Скоро заведется… Слушай. Во-во Слыхал? Загудел! Ну, теперь пойдет… Это Федя Костылев. Всю ночь пахал с фарами, чуток поспал и опять пошел…

Володя посмотрел в ту сторону, откуда слышался гул трактора, и тотчас спросил:

— Туманы у вас всегда такие?

— Не… Когда чисто, а когда — попоздней, к сентябрю поближе — глядишь, и инеем вдарит. А вообще в туман рыба берет — успевай таскать!

— А какая у вас рыба?

— Рыба-то? Рыба всякая… И караси на плесах, есть щука, ну, потом, эти… окунь, плотва, лещ… Еще линь. Знаешь линя? Как поросенок. То-олстый! Я сам первый раз поймал — рот разинул.

— А много можно поймать?

— Гм!.. Всяко бывает. Другой раз кило пять, а другой раз так, только кошке…

— Что это свистит? — Володя остановился, поднял голову.

— Это! Это ути летят… Чирочки.

— Ага! Знаю… А это что?

— Дрозды звенят. На рябину прилетели к тете Насте в огород. Ты дроздов-то ловил когда?

— Никогда не ловил.

— У Мишки Каюнёнка сетка есть… Вот погоди, пойдем ловить. Они, дрозды-то, жаднющие. По полям стаями летают, червяков из-под трактора берут. Ты сетку растяни, зябины набросай, затаись и жди. Как налетят, так сразу штук пять под сетку полезут… Потешные они; не все, правда, но есть толковые… У меня один всю зиму жил, так по-всякому умел; и как паровоз, и как пила…

Деревня скоро осталась позади. Бесконечно потянулся низкорослый овес, впереди еле проглядывала темная полоса леса.

— Долго еще идти? — спрашивал Володя.

— Скоро… Вот рядом. Пошли ходчее, — каждый раз отвечал Яшка.

Вышли на бугор, свернули вправо, лощиной спустили вниз, перешли тропкой через льняное поле, и тут совсем неожиданно перед ними открылась река.

Она была небольшая, густо поросла ракитником, ветлой по берегам, ясно звенела на перекатах и часто разливалась глубокими, мрачными омутами.

Солнце наконец взошло; тонко заржала в лугах лошадь и как-то необыкновенно быстро посветлело, порозовело все вокруг; еще отчетливей стала видна седая роса на елках и кустах, а туман пришел в движение, поредел и стал неохотно открывать стога сена, темные на дымчатом фоне близкого теперь леса. Рыба гуляла.

В омутах раздавались редкие тяжкие всплески, вода волновалась, прибрежная куга[5] тихонько покачивалась.

Володя готов был хоть сейчас начать ловить, но Яшка шел все дальше берегом реки. Они почти по пояс вымокли в росе, когда наконец Яшка шепотом сказал: «Здесь!» и стал спускаться к воде. Нечаянно он оступился, влажные комья земли посыпались из-под его ног, и тотчас же, невидимые, закрякали утки, заплескали крыльями, взлетел и потянулись над рекой, пропадая в тумане. Яшка съежился и зашипел, как гусь. Володя облизнул пересохшие губы и спрыгнул вслед за Яшкой вниз. Оглядевшись, он поразился мрачности, которая царила в этом омуте. Пахло сыростью, глиной и тиной, вода была черная, ветлы в буйном росте почти закрыли все небо, и, несмотря на то что верхушки их уже порозовели от солнца, а сквозь туман было видно синее небо, здесь, у воды, было сыро, угрюмо и холодно.

— Тут, знаешь, глубина какая? — Яшка округлились глаза. — Тут и дна нету…

Володя немного отодвинулся от воды и вздрогнул, когда у противоположного берега гулко ударила рыба.

— В этом бочаге у нас никто не купается…

— Почему? — слабым голосом спросил Володя.

— Засасывает… Как ноги опустил вниз, так все… Вода — как лед — и вниз утягивает. Мишка Каюнёнок говорил, там осьминоги на дне лежат.

— Осьминоги только… в море, — неуверенно сказал Володя и еще отодвинулся.

— «В море»!.. Сам знаю! А Мишка видал! Пошел на рыбалку, идет мимо, глядит — из воды щуп, и вот по берегу шарит… Ну? Мишка аж до самой деревни бег! Хотя, наверное, он врет, я его знаю, — несколько неожиданно заключил Яшка и стал разматывать удочки.

Володя приободрился, а Яшка, уже забыв про осьминогов, нетерпеливо поглядывал на воду, и каждый раз, когда шумно всплескивала рыба, лицо его принимало напряженно-страдальческое выражение.

Размотав удочки, он передал одну из них Володе, отсыпал ему в спичечную коробку червей и глазами показал место, где ловить.

Закинув насадку, Яшка, не выпуская из рук удилища, нетерпеливо уставился на поплавок. Почти сейчас же закинул свою насадку и Володя, но зацепил при этом удилищем за ветлу. Яшка страшно взглянул на Володю, выругался шепотом, а когда перевел взгляд опять на поплавок, то вместо него увидел только легкие расходящиеся круги. Яшка тотчас с силой подсек, плавно повел рукой вправо, с наслаждением почувствовал, как в глубине упруго заходила рыба, но напряжение лески вдруг ослабло, и из воды, чмокнув, выскочил пустой крючок. Яшка задрожал от ярости.

— Ушла, а? Ушла… — пришепетывал он, надевая мокрыми руками нового червя на крючок.

Снова забросил насадку и снова, не выпуская из рук удилища, неотрывно смотрел на поплавок, ожидая поклевки. Но поклевки не было, и даже всплесков не стало слышно. Рука у Яшки устала, и он осторожно воткнул удилище в мягкий берег. Володя посмотрел на Яшку и тоже воткнул свое удилище.

Солнце, поднимаясь все выше, заглянуло наконец и в этот мрачный омут. Вода сразу ослепительно засверкала, и загорелись капли росы на листьях, на траве и на цветах. Володя, жмурясь, посмотрел на свой поплавок, потом оглянулся и неуверенно спросил:

— А что, может рыба в другой бочаг уйти?

— Ясное дело! — злобно ответил Яшка. — Та сорвалась и всех распугала. А здоровая, верно, была… Я как дернул, так у меня руку сразу вниз потащило! Может, на кило потянуло бы.

Яшке немного стыдно было, что он упустил рыбу, но, как часто бывает, вину свою он склонен был приписать Володе. «Тоже мне рыбак! — думал он. — Сидит раскорякой… Один ловишь или с настоящим рыбаком — только успевай таскать…» Он хотел чем-нибудь уколоть Володю, но вдруг схватился за удочку: поплавок чуть шевельнулся. Напрягаясь, будто дерево с корнем вырывал, он медленно вытащил удочку из земли и, держа ее на весу, чуть приподнял вверх. Поплавок снова качнулся, лег набок, чуть подержался в таком положении и опять выпрямился. Яшка перевел дыхание, скосил глаза и увидел, как Володя, побледнев, медленно приподнимается. Яшке стало жарко, пот мелкими капельками выступил у него на носу и верхней губе. Поплавок опять вздрогнул, пошел в сторону, погрузился наполовину и наконец исчез, оставив после себя заметный завиток воды. Яшка, как и в прошлый раз, мягко подсек и сразу подался вперед, стараясь выпрямить удилище. Леска с дрожащим на ней поплавком вычертила кривую, Яшка привстал, перехватил удочку другой рукой и, чувствуя сильные и частые рывки, опять плавно повел руками вправо. Володя подскочил к Яшке и, блестя отчаянными, круглыми глазами, закричал тонким голосом:

— Давай, давай, дава-ай!..

— Уйди! — просипел Яшка, пятясь, часто переступая ногами.

На мгновение рыба вырвалась из воды, показала свой сверкающий широкий бок, туго ударила хвостом, подняла фонтан розовых брызг и опять ринулась в холодную глубину. Но Яшка, уперев комель удилища в живот, все пятился и кричал:

— Врешь, не уйде-ошь!..

Наконец он подвел упирающуюся рыбу к берегу, рывком выбросил ее на траву и сейчас же упал на нее животом. У Володи пересохло горло, сердце неистово колотилось.

— Что у тебя? — присев на корточки, спрашивал он. — Покажи, что у тебя?

— Ле-ещ! — с упоением выговорил Яшка.

Он осторожно вытащил из-под живота большого холодного леща, повернул к Володе свое счастливое широкое лицо, сипло засмеялся было, но улыбка его внезапно прошла, глаза испуганно уставились на что-то за спиной Володи, он съежился, ахнул:

— Удочка-то… Глянь-ка!

Володя обернулся и увидел, что его удочка, отвалив ком земли, медленно сползает в воду и что-то сильно дергает леску. Он вскочил, споткнулся и, на коленях подтянувшись к удочке, успел схватить ее. Удилище сильно согнулось. Володя повернул к Яшке круглое бледное лицо.

— Держи! — крикнул Яшка.

Но в этот момент земля под ногами у Володи зашевелилась, подалась, он потерял равновесие, выпустил удочку, нелепо, будто ловя мяч, всплеснул руками, звонко крикнул: «Ааа!» — и упал в воду.

— Дурак! — сипло закричал Яшка, злобно и страдальчески искривив лицо. — Недотепа чертова!.. Рыбу распугал…

Он вскочил, схватил ком земли с травой, готовясь швырнуть в лицо Володе, как только он вынырнет. Но, взглянув в воду, он замер, и у него появилось то томительное чувство, которое испытываешь во сне, когда вялое тело не подчиняется сознанию. Володя в трех метрах от берега бил, шлепал по воде руками, запрокидывая к небу белое лицо с выпученными глазами, захлебывался и, окунаясь в воду, все силился что-то крикнуть, но в горле у него клокотало и получалось: «Уаа… Уа…»

«Тонет! — с ужасом подумал Яшка. — Утягивает!» Бросил комок земли, которым хотел ударить Володю, и, вытирая липкую руку о штаны, не отрывая глаз от него и чувствуя слабость в ногах, попятился вверх, прочь от воды. На ум ему сразу пришел рассказ Мишки о громадных осьминогах на дне бочага, в груди и животе стало холодно от ужаса: он понял, что Володю схватил осьминог… Земля сыпалась у него из-под ног, он упирался трясущимися руками и, совсем как во сне, неповоротливо и тяжело лез вверх.

Наконец, подгоняемый страшными звуками, которые издавал Володя, Яшка выскочил на луг, кинулся к деревне, но, не пробежав и десяти шагов, остановился, будто споткнувшись, чувствуя, что убежать никак нельзя. Поблизости не было никого, и некому было крикнуть о помощи… Яшка судорожно шарил в карманах и в сумке в поисках хоть какой-нибудь бечевки и, не найдя ничего, бледный, стал подкрадываться к бочагу. Подойдя к обрыву, он заглянул вниз, ожидая увидеть страшное и в то же время надеясь, что все как-то обошлось, и опять увидел Володю. Володя теперь уже не бился, он почти весь скрылся под водой, только макушка с торчащими волосами были еще видна… Она скрывалась и опять показывалась, скрывалась и показывалась… Яшка, не отрывая взгляда от от этой макушки, начал расстегивать штаны, потом вскрикнул и скатился вниз. Высвободившись из штанов, он, как был, в рубашке и с сумкой через плечо, прыгнул в воду, в два взмаха подплыл к Володе, схватил его за руку.

Володя сразу же вцепился в Яшку, стал быстро-быстро перебирать руками, цепляясь за рубашку и сумку, наваливаться на него, по-прежнему выдавливая из себя нечеловеческие, страшные звуки: «Уаа. .. Уааа…» Вода хлынули Яшке в рот. Чувствуя у себя на шее мертвую хватку, он попытался выставить из воды свое лицо, но Володя, дрожа мелкой дрожью, все карабкался на него, наваливался всей тяжестью, старался влезть на плечи. Яшка захлебнулся, закашлялся, задыхаясь, глотая воду, и тогда дикий, небывалый ужас охватил его, в глазах с ослепительной силой вспыхнули красные и желтые круги. Он понял, что Володя утопит его, что пришла его смерть, дернулся из последних сил, забарахтался, закричал так же нечеловечески страшно, как кричал Володя минуту назад, ударил Володю ногой в живот, вынырнул и сквозь бегущую с волос воду увидел яркий сплющенный шар солнца. Чувствуя еще на себе тяжесть Володи, он оторвал, сбросил его с себя, замолотил по воде руками и ногами и, поднимая буруны пены, в ужасе бросился к берегу.

И только ухватившись рукой за прибрежную осоку, он опомнился и посмотрел назад. Взбаламученная вода в омуте успокаивалась, и никого уже не было на ее поверхности. Из глубины весело выскочило несколько пузырьков воздуха, и у Яшки застучали зубы.

Он оглянулся: ярко светило солнце, и листья кустов и ветлы блестели, радужно светилась паутина между цветами, и трясогузка сидела вверху, на бревне, покачивала хвостом и блестящим глазом смотрела на Яшку, и все было так же, как и всегда, все дышало покоем и тишиной, и стояло над землей тихое утро, а между тем вот только сейчас, совсем недавно, случилось небывалое — только что утонул человек, и это он, Яшка, ударил, утопил его…

Яшка моргнул, отпустил осоку, повел плечами под мокрой рубашкой, глубоко, с перерывами вдохнул воздух и нырнул. Открыв под водой глаза, он не мог сначала ничего разобрать: кругом дрожали неясные желтоватые и зеленоватые блики и какие-то травы, освещенные солнцем. Но свет солнца не проникал туда, в глубину… Яшка опустился еще ниже, проплыл немного, задевая руками и лицом за травы, и тут увидел Володю. Володя держался на боку, одна нога его запуталась в траве, а сам он медленно поворачивался, покачиваясь, подставляя солнечному свету круглое бледное лицо и шевеля левой рукой, словно пробуя на ощупь воду. Яшке показалось, что Володя притворяется и нарочно покачивает рукой, что он следит за ним, чтобы схватить, как только он дотронется до него.

Чувствуя, что сейчас задохнется, Яшка рванулся к Володе, схватил его за рубашку, зажмурился, торопливо дернул тело Володи вверх и удивился, как легко и послушно Володя последовал за ним. Вынырнув, он жадно задышал, и теперь ему ничего не нужно и не важно было, кроме как дышать и чувствовать, как грудь раз за разом наполняется удивительно чистым воздухом.

Не выпуская Володиной рубашки, он стал подталкивать его к берегу. Плыть было тяжело. Почувствовав дно под ногами, Яшка положил Володю грудью на берег, лицом в траву, тяжело вылез сам и вытащил Володю. Он вздрагивал, касаясь холодного тела, глядя на мертвое, неподвижное лицо, торопился и чувствовал себя таким усталым, таким несчастным…

Перевернув Володю на спину, он стал разводить его руки, давить на живот, дуть в нос. Он запыхался и ослабел, а Володя был все такой же белый и холодный. «Помер?» — с испугом подумал Яшка, и ему стало очень страшно. Убежать бы куда-нибудь, спрятаться, чтобы только не видеть этого равнодушного, холодного лица!

Яшка всхлипнул от ужаса, вскочил, схватил Володю за ноги, вытянул, насколько хватило сил, вверх и, побагровев от натуги, начал трясти. Голова Володи билась по земле, волосы свалялись от грязи. И в тот самый момент, когда Яшка, окончательно обессилев и упав духом, хотел бросить все и бежать куда глаза глядят, — в этот самый момент изо рта Володи хлынула вода, он застонал и судорога прошла по его телу. Яшка выпустил Володины ноги, закрыл глаза и сел на землю.

Володя оперся слабыми руками, привстал, точно собрался немедленно куда-то бежать, но снова повалился, снова зашелся судорожным кашлем, брызгаясь водой и корчась на сырой траве.

Яшка отполз в сторону и расслабленно смотрел на Володю. Никого сейчас не любил он больше Володи, ничто на свете не было ему милее этого бледного, испуганного и страдающего лица. Робкая, влюбленная улыбка светилась в глазах Яшки, с нежностью смотрел он на Володю и бессмысленно спрашивал:

— Ну как? А? Ну как?. .

Володя немного оправился, вытер рукой лицо, взглянув на воду, и незнакомым, хриплым голосом, с заметным усилием, заикаясь, выговорил:

— Как я… то-нул…

Тогда Яшка вдруг сморщился, зажмурился, из глаз у него брызнули слезы, и он заревел, заревел горько, безутешно, сотрясаясь всем телом, задыхаясь и стыдясь своих слез. Плакал он от радости, от пережитого страха, от того, что все хорошо кончилось, что Мишка Каюнёнок врал и никаких осьминогов в этом бочаге нет…

Глаза Володи потемнели, рот приоткрылся, и с испугом и недоумением смотрел он на Яшку.

— Ты… что? — выдавил он из себя.

— Да-а… — выговорил Яшка, что есть силы стараясь не плакать и вытирая глаза штанами, — ты уто-о… утонуть… а мне тебя спа-а… спаса-а-ать…

И он заревел еще отчаянней и громче.

Володя заморгал, покривился, посмотрел опять на воду, сердце его дрогнуло, он все вспомнил…

— Как… как я тону-ул!.. — будто удивляясь, сказал он и тоже заплакал, дергая худыми плечами, беспомощно опустив голову и отворачиваясь от своего спасителя.

Вода в омуте давно успокоилась, рыба с Володиной удочки сорвалась, удочка прибилась к берегу… Светило солнце, пылали кусты, обрызганные росой, и только вода и омуте оставалась все такой же черной.

Воздух нагрелся, и горизонт дрожал в его теплых струях. Издали, с полей, с другой стороны реки, вместе с порывами теплого ветра летели запахи сена и сладкого клевера. И запахи эти, смешиваясь с более дальними, но острыми запахами леса, и этот легкий теплый ветер были похожи на дыхание проснувшейся земли, радующейся новому светлому дню.
Источник: Литература. 7 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений. В 2 ч. / [В.П.Полухина, В.Я.Коровина, В.П.Журавлев, В.И.Коровин]; под ред. В.Я.Коровиной. — М.: Просвещение.



РАЗМЫШЛЯЕМ О ПРОЧИТАННОМ

1. Чем отличается поведение Яшки по дороге к реке от поведения Володи? По каким признакам Яшка узнавал, что летят утки, звенят дрозды? Что рассказал он о дроздах?

2. Как вели себя в минуту опасности мальчики? Как объяснить, что Яшке после того, как все кончилось благополучно, не было ничего на свете милее бледного, испуганного, страдающего лица Володи?

*3. По высказываниям исследователей творчества Казакова, писатель ничего невыгодного для своих героев не утаивает от читателя, который сам должен решить, насколько они хороши или плохи. Как вы думаете, что мог утаить, но не утаил от читателя автор в поведении Яшки?
Источник: Литература. 7 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений. В 2 ч. / [В.П.Полухина, В.Я.Коровина, В.П.Журавлев, В.И.Коровин]; под ред. В.Я.Коровиной. — М.: Просвещение. (вернуться к уроку)


СОВЕРШЕНСТВУЕМ СВОЮ РЕЧЬ

Подготовьте по самостоятельно составленному плану пересказ или чтение рассказа по ролям (на выбор).



ТВОРЧЕСКОЕ ЗАДАНИЕ

Бывали ли с вами в лесу или на реке трудные ситуации? Как вы вели себя в это время?
Отвечая на вопрос, постарайтесь использовать пословицы: «Друзья познаются в беде», «Одному не под силу — зови товарищей».
Источник: Литература. 7 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений. В 2 ч. / [В.П.Полухина, В.Я.Коровина, В.П.Журавлев, В.И.Коровин]; под ред. В.Я.Коровиной. — М.: Просвещение.



Из рассказа Ю. Казакова

О МУЖЕСТВЕ ПИСАТЕЛЯ

Писатель должен быть мужествен… потому что жизнь его тяжела. Когда он один на один с чистым белым листом бумаги, против него решительно все. Против него миллионы написанных ранее книг — просто страшно подумать! — и мысли о том, зачем же еще писать, когда про все это уже было. Против него головная боль и неуверенность в себе в разные дни, и разные люди, которые в эту минуту звонят к нему или приходят, и всякие заботы, хлопоты, дела, как будто важные, хотя нет для него в этот час дела важнее того, которое ему предстоит. Против него солнце, когда тянет выйти из дому, вообще поехать куда-нибудь, что-то такое повидать, испытать какое-то счастье. И дождь против него, когда на душе тяжело, пасмурно и не хочется работать. ..

Настоящий писатель работает по десять часов в день. Часто у него застопоривает, и тогда проходит день, и еще день, и еще много дней, а он не может бросить, не может писать дальше и с бешенством, почти со слезами чувствует, как проходят дни, которых у него мало, и проходят впустую…

…У тебя нет власти перестроить мир, как ты хочешь, как нет ее ни у кого в отдельности. Но у тебя есть твоя правда и твое слово. И ты должен быть трижды мужествен, чтобы, несмотря на все свои несчастья, неудачи и срывы, все-таки нести людям радость и говорить без конца, что жизнь станет лучше…
Источник: Литература. 7 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений. В 2 ч. / [В.П.Полухина, В.Я.Коровина, В.П.Журавлев, В.И.Коровин]; под ред. В.Я.Коровиной. — М.: Просвещение. (вернуться к уроку)



РАЗМЫШЛЯЕМ О ПРОЧИТАННОМ

Почему, по мнению Юрия Казакова, писателю необходимо мужество? Подтвердите свой ответ цитатами из дневника писателя и высказываний о нем писателей и критиков.
Источник: Литература. 7 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений. В 2 ч. / [В.П.Полухина, В.Я.Коровина, В.П.Журавлев, В.И.Коровин]; под ред. В.Я.Коровиной. — М.: Просвещение. (вернуться к уроку)


ТВОРЧЕСКОЕ ЗАДАНИЕ

Прочитайте самостоятельно рассказ Ю. Казакова «По дороге». Подготовьте отзыв на этот рассказ (устный или письменный — на выбор).

Юрий Казаков: биография и творчество


Ноты

Юрий Казаков в 15 лет начал изучать музыку. Сперва играл на виолончели, позже — на контрабасе. В 1946 г. поступает в музыкальное училище имени Гнесиных. Окончил это заведение в 1951 году. Отыскать стабильное место в составе оркестра оказалось трудно. Профессиональная музыкальная работа нашего героя была эпизодической.
Юрий Казаков играл в различных симфонических и джазовых оркестрах, также на танцплощадках подрабатывал музыкантом. Сложные отношения в семье между родителями и нелегкое материальное положение не способствовали активному творческому росту нашего героя.

Иван Бунин – любимый писатель поэта

Ни для кого не секрет, что для Казакова предметом подражания и наследия был русский прозаик Иван Алексеевич Бунин. Все началось с того, что юный писатель прочитал повесть «Деревня». Она произвела восторг на него. Писателя очаровала манера сложения сочинения. Позже он поделился своими мыслями об этом в интервью и заметках в газетах.

Спустя время, он воплотит манеру написания своего кумира в своем рассказе «Старики». Интересный факт – Казаков вынашивал планы напечатать книгу о Бунине. Об этом замысле он неоднократно советовался со своими коллегами, во время пребывания в Париже. Спустя время литературные эксперты назвали Казакова продолжателем его кумира.

Творчество

Юрий Казаков в 1940 годах начал создавать стихи, затем появились пьесы. Еще позднее опубликовал очерки в газете «Советский спорт». Дневниковые записи, сделанные нашим героем в то время, свидетельствуют о невероятной тяге к писательской деятельности. Вскоре Казаков попал в стены Литературного института имени А. М. Горького. Наш герой вспоминает, что в период учебы в этом вузе руководитель семинара отбил охоту писать о чем-то малоизвестном.

Теперь поговорим о том, чем запомнился прозаик Юрий Казаков. Рассказы начал публиковать, еще будучи студентом. К первым произведениям этого жанра следует отнести «Голубое и зеленое», «Некрасивая». Вскоре была издана первая книга Юрия Павловича под названием «Арктур – гончий пес». Рассказ стал излюбленным жанром писателя. Его мастерство в прозе выразилось в полную силу. Среди ранних творений нашего героя особое место отведено произведениям «Арктур – гончий пес» и «Тэдди». Главными героями здесь являются животные. Например, Тэдди – это медведь, который сбежал из цирка, а Арктур — охотничий пес, утративший зрение.

Война

Смотреть галерею Юрий Казаков отмечал в автобиографии от 1965 года, что в его роду, насколько ему известно, ни одного по-настоящему образованного человека не было, однако талантом отличались многие. Отрочество нашего героя совпало с периодом Великой Отечественной войны. Воспоминания о ночных бомбежках столицы воплотились в повести под названием «Две ночи» («Разлучение душ»). Произведение осталось незавершенным. Над ним автор работал в 1960-1970 годах. Это весьма личные рукописи, пропитанные тяжелыми мыслями.

Оценка

Юрий Казаков, по мнению литературных критиков, является одним из продолжателей русских классиков. О последних наш герой хотел написать отдельный труд и обсуждал его с Г. Адамовичем и Б. Зайцевым во время путешествия в Париж, которое произошло в 1967 году. Писатель отмечал, что хочет возродить жанр рассказа вместе со всеми последствиями, которые он может за собой полечь.
Для прозы нашего героя характерен музыкальный ритм и тонкий лиризм. В 1964 г. в автобиографических набросках Казаков отметил, что во время учебы непрерывно запоминал, слушал и смотрел, ночевал там, где придется, ходил пешком, ловил рыбу, охотился, занимался альпинизмом. Уже после окончания института, являясь автором прозаических сборников, писатель не утратил интерес к путешествиям. Впечатления от различных поездок позднее отразились в особых путевых очерках, а также художественных произведениях. Среди них можно о, «Плачу и рыдаю», «Проклятый Север».

Особое место отведено в творчестве писателя русскому Северу. Наш герой отмечал, что всегда хотел пожить в деревнях – в истинных русских селениях, ведь в этих местах жизнь течет медленнее. Она столетняя, постоянная. Здесь людей к дому привязывает хозяйство, дети, семья, наследственный труд, кресты на надгробьях дедов и отцов.

Личная жизнь Михаила Казакова

За шесть месяцев съёмок в «Папиных дочках» Миша сильно похудел. Он потерял двадцать килограмм без каких-то диет. По его словам, утром и вечером он пьёт кефир и старается часто бывать в бассейне.
Впервые Михаил женился в двадцать. Его избраннице Юлии было восемнадцать лет. Брак не продержался и года. Как сказал актёр, они не сошлись характерами. Детей у них не было, и делить им было нечего, кроме пса по имени Марсель, который остался у Юли. После развода актёр уехал в Тверь.


Звезда «Папиных дочек» Михаил Казаков с женой

Михаил не умеет готовить, но поучаствовав в записи программы на канале СТС, где вместе с поварами он готовил простые блюда, очень заинтересовался этим, и как сам сказал, был бы не против немного поучиться этой профессии.

Муза литератора

Все началось на похоронах Пастернака. Там они и встретились, молодой писатель и она, молодая переводчица Марина Литвинова. О своей любви к ней он писал в своих сочинениях. Юрий Казаков и Марина Литвинова часто ездили на север вместе, много времени проводили друг с другом, разговаривали на самые личные темы.

Марина Литвинова вспоминала, что куда бы они ни поехали, писатель всегда набирал с собою книг и постоянно читал ей вслух. Но их счастье длилось не долго. Всего пять лет прожитых вместе. Позже Юрий нашел себе новую девушку, на которой как он признался, сражу же, захотел жениться. Марина пыталась вернуть его к себе, но попытки были безуспешны. Еще одной причиной расставания между ними стал алкоголизм, который вероятнее всего передался по наследству от отца автора.

«Хочу быть первым Казаковым…»

К 90-летию со дня рождения Ю.П. Казакова (1927-1982), классика отечественной литературы XX века, мастера лирического, философского рассказа.

Юрия Павловича Казакова уже с первых публикаций стали называть мастером рассказа.

И рассказы его были действительно необычны: умные, тонкие, лирические, музыкальные, живописные…

Гармония в рассказах писателя звуков, цветов, запахов — они словно сотканы были из них! — сразу же привлекли внимание читателей.

Ошеломительный успех его рассказы имели у сокурсников по Литературному институту, студентов режиссёрского факультета ВГИКа, снимавшим по ним дипломные работы, читателей в разных уголках нашей необъятной страны.

«Мой друг, — так характеризовал его творчество Юрий Нагибин, — не ведал периода ученичества, созревания, он пришёл в литературу сложившимся писателем с прекрасным языком, отточенным стилем и внятным привкусом Бунина. Влияние Бунина он изжил в своём блистательном «Северном дневнике» и поздних рассказах. Он никогда не приспосабливался к «требованиям», моде, господствующим вкусам и даже не знал, что это такое… Слово было дано ему от Бога. И я не встречал в литературе более чистого человека».

Это, как позднее оценит творчество Казакова Виктор Лихоносов, — «пронзительная, чистая русская проза».

Критики же были в растерянности.

И вообше в целом официальная критика не принимала этих текстов, стоявших особняком в советской литературе.

«Я не хочу быть вторым Буниным, я хочу быть первым Казаковым», — парировал писатель на редкие «комплименты» критиков (чаще же были «разборы» — и довольно болезненные!), когда его сравнивали с русским классиком, называли преемником Бунина.

И Юрию Казакову удалось стать первым — ни на кого не похожим, с собственной интонацией, манерой, темами, героями, атмосферой, настроением.

Казаков, которому удалось возродить русский рассказ, отзывался об этом жанре так:

«Рассказ дисциплинирует своей краткостью, учит видеть импрессионистически — мгновенно и точно. Наверное, поэтому я и не могу уйти от рассказа. Беда ли то, счастье ли: мазок — и миг уподоблен вечности, приравнен к жизни. И слово каждый раз иное».

Предмет изображения у Казакова — сама жизнь, то, что происходит с каждым из нас: сомнения, радости, раздумья, общение с близкими, потери, минуты просветления.

Его герой — человек внутренне одинокий, с утончённым восприятием действительности, с обострённым чувством вины.

Писателя постоянно волновала и притягивала первооснова жизни, её глубинная, властная сила, проявляющаяся не в «социуме», не в недрах «сегодняшнего дня», а в постижении человеческой природной натуры, лучше всего видной в ярком свете «вечных» проблем: труд, любовь, обретение счастья, его хрупкость.

Действие большинства из рассказов Казакова происходит в маленьких городках центральной России, на берегах Оки, в сёлах и деревнях, на безымянных полустанках, на побережье Белого моря…

Да, с официальной критикой у Казакова, который никогда не оглядывался ни на авторитеты, ни на хулителей, сразу возникли эстетические разногласия.

Но писатель — не суетился, не приспосабливался. Жил и работал всегда сам по себе. Работал для вечности.

Очарованный вечной красотой родной природы, не переставая удивляться «непостижимому множеству судеб, горя и счастья, и любви, и всего того, что мы зовём жизнью», Казаков создавал в своих рассказах неповторимый мир.

Именно поэтому его наследие — не только памятник времени. Его проза — живой понятный разговор и спустя десятилетия. Казаков — писатель на все времена.

И благодаря этому его наследие по праву вошло в золотой фонд русской литературы.

«У тебя нет власти перестроить мир, как ты хочешь, как нет её ни у кого в отдельности, — читаем в очерке-монологе Юрия Казакова «О мужестве писателя». — Но у тебя есть твоя правда и твоё слово. И ты должен быть трижды мужествен, чтобы, несмотря на твои несчастья, неудачи и срывы, всё-таки нести людям радость и говорить без конца, что жизнь должна быть лучше».

***

Юрий Павлович Казаков родился 8 августа 1927 года в Москве, в рабочей семье. Родители — Павел Гаврилович и Устинья Андреевна — бывшие крестьяне, выходцы из Смоленской губернии. Жили в коммуналке, в доме на Арбате, где и сегодня расположен зоомагазин.

1933-й стал переломным для их семьи. На её положении сказался арест отца, которого осудили за «нелояльные разговоры» и выслали из Москвы. Отныне отец Юрия стал «неблагонадежным». Судьба его была надолго предрешена.

Юре было всего шесть. Именно с тех пор, по его словам, он начал заикаться: при аресте отца испугался овчарки.

В годы Великой Отечественной они с матерью голодали. Продуктов, которые получали по талонам, не хватало. Чтобы выжить соглашались на самую чёрную работу. «О хлебе, одёже», — такими, вспоминал писатель, были все их заботы.

Как же хотелось тогда Юрию поскорее обрести самостоятельность! И чтобы помогать матери ему не терпелось «определиться при деле», получив профессию, постоянную работу.

Несмотря на войну, трудное положение семьи, с 1942-го Юрий учился в музыкальной школе по классу виолончели.

«Но так как заниматься музыкой я начал довольно поздно (с 15 лет) и пальцы мои были уже не столь гибки, то я, — вспоминал Юрий Павлович, — скоро понял, что виртуозом-виолончелистом мне не стать, и перешёл на контрабас, потому что контрабас вообще менее «технический» инструмент, и тут я мог рассчитывать на успех».

В 1946 году Казаков поступил в Музыкальное училище имени Гнесиных. После его окончания в 1951-м по классу контрабаса он был принят в состав оркестра Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко. Однако выступал в этом коллективе редко — чаще подрабатывал на танцплощадках.

Итак, литературе в судьбе писателя предшествовала музыка. Отсюда, вероятно, особая музыкальность и ритм его слова.

***

В 1953 году Казаков поступил в Литературный институт имени А. М. Горького.

«Я не помню сейчас, почему меня в одно прекрасное время потянуло вдруг к литературе. В своё время я окончил Музыкальное училище в Москве, года три играл в симфонических и джазовых оркестрах, но уже где-то между 1953 и 1954 годами стал всё чаще подумывать о себе как о будущем писателе. Скорее всего, это случилось потому, что я, как, наверное, и каждый молодой человек, мечтал тогда о славе, об известности и т. п.».

Так объяснял Казаков, что послужило для него первотолчком к писательству в наброске «Автобиографии» (1965).

А отвечая в те же годы на вопрос журналистов, он поделился с ними … секретом:

«Я стал писателем, потому что был заикой. Заикался я очень сильно и ещё больше этого стеснялся, дико страдал. И потому особенно хотел высказать на бумаге всё, что накопилось…».

В годы учёбы Юрий «занимался альпинизмом, охотился, ловил рыбу много ходил пешком, ночевал, где придётся, всё время смотрел, слушал и запоминал».

Благодаря охоте он, горожанин, познавал природу. И она настраивала Казакова на высокий философский лад, наводила на мысль и о предельности всего живого, и о вечном торжестве — обновлении жизни.

***

С Константином Георгиевичем Паустовским Юрий Казаков познакомился в Дубултах весной 1957-го.

Сразу же определился характер их взаимоотношений: Казаков, что называется, влюбился в мудрого, всеведущего писателя. В письмах к нему он, словно исповедуясь, искал понимания и поддержки у мастера.

Паустовский, как и Вера Панова, Николай Замошкин (руководитель семинара у Казакова в Литературном институте), дал Юрию рекомендацию в Союз писателей, куда его приняли в 1958-м.

«Сравнительно недавно, год назад, — написал в своей рекомендации Паустовский, — я впервые прочёл рассказы Ю. Казакова и был поражён силой, мастерством и зрелостью тогда ещё никому не известного писателя. Тем более я был поражён, узнав, что Казаков — студент Литературного института им. Горького и человек ещё совсем молодой. Достаточно прочесть два-три рассказа Ю. Казакова, чтобы стало ясно, какой талантливый, зоркий и умный писатель вошёл в нашу литературу. Поэтому в данном случае я считаю излишним углубляться в разбор произведений Казакова. Они сами говорят за себя. Одно могу сказать — писатели старшего поколения должны быть счастливы таким взыскательным к себе и одарённым преемником, каким является Ю. Казаков…».

Поддерживая молодого писателя, Паустовский в 1961 году опубликовал в легендарном ныне альманахе «Тарусские страницы» рассказы Юрия Казакова «В город» (1960), «Ни стуку, ни грюку» (1960), «Запах хлеба» (1961), в которых он, коренной москвич, по надуманному определению официальной критики причисленный к «деревенщикам», одним из первых поднял тему ухода крестьянина из села.

Несмотря на большую разницу в возрасте, Паустовский стал для Казакова не только учителем, но и другом.

Казаков посвятил Константину Георгиевичу самое лирическое своё эссе «Поедемте в Лопшеньгу».

***

Важным событием в жизни Казакова стала его встреча с Русским Севером.

Первая такая встреча относится к годам его учёбы в Литературном институте. Тогда Юрий для поиска ответов на «вечные вопросы», потребности в творческом самоопределении отправился в командировку по следам Пришвина, путешествовавшего по Беломорью полвека назад.

«Впервые на Белое море я попал в 1956 году, — писал Юрий Павлович в очерке «Вот и опять Север». — Полтора месяца шёл я побережьем от деревни к деревне (а они друг от друга километрах в сорока-пятидесяти), где пешком, а где на карбасах и мотоботах. <…> Так начался для меня Север… И это было огромное для меня впечатление, как москвича, никогда никуда не выезжавшего, Север меня просто-напросто покорил. Белое море. Эти деревни, ни на какие деревни на свете не похожие. Что поразило ещё? Быт необыкновенный. Избы двухэтажные. Представьте, там не было вообще замков. Если кто-то уходил в море — избу он не запирал. Ставил палку к двери — значит, хозяев дома нет, и никто не заходил. Поразили меня северная природа, климат, белые ночи и совершенно особые серебристые облака, высочайшие, светящиеся жемчужным светом. Знаете, белые ночи, они ведь даже психику человека меняют».

В первых «поморских» рассказах Казакова — «Арктур — гончий пес» (1957), «Никишкины тайны» (1957), «Поморка» (1957) — ощутим порой налёт экзотичности, но этим же обусловлена и яркость восприятия, чистота и свежесть взгляда художника.

В них нашла отражение гармония человека и природы, естественность чувств, особая атмосфера поморского уклада жизни, определяющаяся экстремальностью существования на границе моря и суши.

В рассказах мы видим отпечаток того сильнейшего эмоционального впечатления, которое произвёл на него Север.

Вот одинокая 90-летняя старуха Марфа из беломорской деревни («Поморка») молится в тёмный угол, «где между почётных грамот висит чёрная раскольничья икона в тусклом серебряном окладе».

Рисуя этот удивительный образ своей героини, обстановку в которой она живёт, писатель ощущает, что именно здесь его настоящая Родина:

«Странно мне слушать это — будто бабка моя молится, будто мать свою я слышу сквозь сон, будто все мои предки, мужики, пахари, всю жизнь с детства и до смерти пахавшие, косившие, положенные, забытые по погостам, родившие когда-то хлеб и другую, новую жизнь, будто это они молятся — не за себя, за мир, за Русь — неведомому Богу старозаветному, доброму Николе Угоднику».

Впервые за советские годы главным достоинством героини названо то, что она «старинный порядок блюдёт». И за то она и почитаема односельчанами:

«Хорошая старуха-то, святая, одно слово — поморка!»

Образ Марфы у Казакова окружён героическим ореолом. Вот такие поморки обречены на вечное ожидание мужей и сыновей, всегда уходящих в студёное море и не всегда возвращающихся.

И, замирая сердцем, вникая вместе с автором в молитву святой души Марфы, вспоминаю и я свою первую поездку на Север в 1973-м — в фольклорную экспедицию в карельский посёлок Поньгома на берегу Белого моря.

Тогда я написал свой первый рассказ «Долго будет Карелия сниться…». Как и для Юрия Казакова, эти места стали для меня родными.

А спустя 35 лет, в 2008-м, был потрясён до глубины души, получив вдруг коротенький отклик от внучки одной из моих героинь-сказительниц:

«Спасибо за память о наших бабушках…».

***

В 1960-е Юрий Казаков по-прежнему много путешествовал. Он побывал в Архангельске, Мурманске, Мезени, Пинеге, Нарьян-Маре, Карелии, на побережьях Баренцева и Карского морей, посетил Соловки…

В результате этих поездок появилась книга очерков «Северный дневник». Она стала главной книгой писателя о Беломорье.

«…Я ездил на Белое море ещё и ещё, пока наконец не взялся за «Северный дневник». Сидя осенью в чудесной деревушке на Оке и дописывая последние главы «Дневника», я думал, что северные мои странствия — и открытия, и восторги, и печали — уже позади, но как же я заблуждался! Север не отпускал меня, а притягивал всё сильнее… География моих дальнейших поездок на Север всё расширялась. Из каждой поездки я привозил 1-2 очерка… На Севере я иногда ловил с рыбаками рыбу, был на тюленьем промысле…» («Вот и опять Север»).

Русский Север — эту мысль писатель красной нитью проводит в «Северном дневнике»! — последний оплот истинно русской, народной жизни, не загубленной прогрессом, урбанизирующей страну цивилизацией.

Казаков писал в «Дневнике» о том, что ему «всегда хотелось пожить не на временных становищах, не на полярных зимовках и радиостанциях, а в деревнях — в местах исконных русских поселений, в местах, где жизнь идёт не на скорую руку, а постоянная, столетняя, где людей привязывает к дому семья, дети, хозяйство, рождение, привычный наследственный труд и кресты на могилах отцов и дедов».

Природа, люди, язык — вот три в равной мере важные для него открытия, то главное, что более всего поразило молодого прозаика на Севере.

«В этих краях каждое слово обживается веками», — считал Казаков.

Именно на Севере Казаков по-настоящему понял ценность слова. И именно здесь зародилась та повышенная чуткость к слову, которая отличает язык его произведений.

Казаков подолгу жил в поморской деревне Лопшеньге, считал её самой красивой поморской деревней.

Здесь и повсюду на Севере он улавливал невидимые для другого взгляда переливы цвета и света, отмечал тончайшие живописные подробности окружающего мира. Картины природы в северных рассказах писателя не просто на первом плане. Природа в них — не фон, но сливается с героем в одном общем состоянии. Пейзаж у Казакова — средство психологической характеристики.

Писатель по-настоящему правдиво, художественно высветил людей, живущих на берегу Белого моря. Характеры и судьбы северян, их мировоззрение, уклад жизни оказали на Казакова огромное нравственное влияние.

Это открытие не только повлияло на отношение писателя к людям, ставшим героями его книг, но и заставило строже спрашивать с себя.

«В жизни каждого человека есть момент, когда он всерьёз начинает быть, — так осмыслит писатель своё отношение к Северу спустя десятилетия. — У меня это случилось на берегу Белого моря».

Одна из глав «Северного дневника» — «И родился я на Новой Земле» — посвящена неординарной судьбе ненецкого художника-самородка Тыко Вылки.

Эта глава легла в основу повести Казакова «Мальчик из снежной ямы», где писатель, рассказывая о Тыко Вылке, повествует о себе, своих странствиях по Северу и сам становится героем произведения:

«Месяца полтора ходил я по Северу, по Белому морю, жил по нескольку дней в разных деревнях, жадно расспрашивал каждого о чём придётся… пока не понял вдруг, что чуть не каждый человек, родившийся и выросший в суровом краю, — герой».

А затем на основе повести он написал сценарий для двухсерийной картины о Тыко Вылке «Великий самоед» (1982).

В «Северном дневнике» немало страниц отведено городу Архангельску, который был для писателя самым лучшим среди городов Русского Севера.

Кстати, в Архангельске были изданы его первые книги.

Дебют — «Тэдди: история одного медведя» (1957), которой начинающий писатель очень гордился:

«Она вытерпела многие мытарства, не менее трагичные, чем герой этой книги. Я страшно люблю своего медведя, горжусь тем, что не пошёл на поводу у массы редакторов и рецензентов, которые предлагали искоренить в ней дух свободомыслия».

Вслед за первой в Архангельске вышла и вторая книга — «Манька» (1958).

***

Помимо Русского Севера Юрий Казаков побывал на Псковщине и в устье Дуная, в Закарпатье и в Казахстане.

Раз за разом, легкий на ногу, срывался Казаков из Москвы, забирался в глухомань — страсть к охоте провоцировала его на добровольные скитания.

Неудивительно, что и рассказы его, эмоционально и ситуативно, основывались зачастую на дорожных впечатлениях, да и рождались нередко в поездках.

«Поехал на Волгу, в Городец — написал два рассказа, поехал на Смоленщину — три, поехал на Оку — два, и так далее», — вспоминал позже Казаков.

Хождение по лесам, берегам морей, рек, озёр давали Юрию Казакову жизненную силу для выживания, ту искру восторга перед жизнью, которая затухала в повседневности литературных дрязг, неустроенности быта, нестерпимо долгого ожидания места в печатном органе, критических гадостей, которых хватало.

Писатель подолгу жил в центральной России, любил красоту среднерусской равнины, Оку и Тарусу.

***

В 1962-м во Франции Казакову присудили премию за лучшую книгу года, переведенную на французский язык.

А в 1970-м в Италии писатель был удостоен Дантовской премии за выдающийся вклад в развитие современной литературы.

В те годы его ценили и печатали за рубежом. А из нашей страны, несмотря на выпады критиков, писателя выпускали в зарубежные командировки. Юрию Казакову довелось побывать в Болгарии, Румынии, Германии…

Незабываемой для Юрия Павловича стала поездка во Францию весной 1967 года. Во время этой поездки Казаков встретился с Борисом Зайцевым, Георгием Адамовичем, другими писателями-эмигрантами «первой волны».

Тогда же он начал собирать материалы для книги о Бунине. Но она, увы, не была написана.

***

О последнем годе жизни Казакова режиссёр Аркадий Кордон снял замечательный фильм «Послушай, не идёт ли дождь?» (1999), в котором роль писателя великолепно исполнил Алексей Петренко.

Свой последний год, как и десятилетие предшествующее ему, Казаков вёл замкнутую жизнь на своей даче в подмосковном Абрамцеве. В литературных кругах поговаривали, что он исписался…

И вот именно в 1970-е, когда Юрий Павлович подолгу не печатался, Казаков в своих последних рассказах — «Свечечка» (1973) и «Во сне я горько плакал» (1977), где главными героями стали его маленький сын Алёша и он, — явил такое зрелое мастерство словесной живописи, такой дар проникновения в святая святых человеческих душ, какие соизмеримы с высотами мировой литературы.

Теперь дачи в Абрамцево — дорогого для его друзей и почитателей таланта места, где после кончины писателя его вдова с сыном Алексием создали народный музей, — нет.

10 лет назад при невыясненных обстоятельствах дача сгорела. Тогда, к огромному сожалению, погибла и часть архива писателя.

***

Юрий Павлович Казаков, которого нет с нами уже 35 лет, похоронен на Ваганьковском кладбище.

Писателя не стало, когда ему было всего 55 лет. Он скончался 29 ноября 1982 года в подмосковном госпитале от кровоизлияния в мозг.

Когда Юрия Павловича провожали в последний путь, на гражданской панихиде в Малом зале ЦДЛ Фёдор Абрамов сказал:

«Мы все должны понимать, что сегодня происходит. Умер классик!»

… Всего Казаков выпустил 10 сборников рассказов. Последняя книга Юрия Павловича «Поедемте в Лопшеньгу», в составлении которой он сам участвовал, увидела свет в 1983 году — уже после кончины автора. Издание объединяет рассказы, очерки и литературные заметки, написанные Казаковым в разные годы. Эта книга — своеобразный литературный памятник поморскому селу.

В 1986 году вышел ещё один посмертный сборник Юрия Казакова «Две ночи» — последняя, в сущности, новая книга писателя.

Наряду с законченными произведениями сборник включил наброски рассказов и повести, давшей название сборнику, автобиографические и путевые заметки, выдержки из дневников и записных книжек, литературно-критические выступления писателя.

Книги Казакова продолжают выходить и сегодня. Издан впервые и трёхтомник его сочинений и писем.

В память о Казакове присуждают литературную премию его имени: ею отмечают лучших писателей, работающих в жанре рассказа.

Произведения Казакова вошли в школьные программы и хрестоматии, переведены на многие языки мира.

В феврале 2008 года на доме № 30 на Арбате, который хорошо помню с детства по посещениям вместе с папой двух его одиноких тёток-сестёр Семёновых, живших, как и семья Казаковых в коммуналке, установили памятную мемориальную доску.

Автор — Тамара Михайловна, вдова писателя. На доске — детская ладошка, а в ней горящая свеча — символ света, исходящего от произведений Юрия Казакова.

Будущий писатель жил в этом арбатстком доме с 1927 по 1963-й.

А в 1941-м на его крыше помогал взрослым тушить зажигалки. Тогда, в один из налётов на Москву, его контузило взрывной волной.

Здесь, на Арбате, Казаков написал свои первые рассказы.

В августе 2020 года в поморском селе Лопшеньга Архангельской области), где в 2020 году на доме, в котором останавливался писатель, была открыта мемориальная табличка, прошли вторые литературные чтения «Поедемте в Лопшеньгу!» (такими словами не раз обращался к Казакову Константин Георгиевич Паустовский).

Казаков Юрий — Долгие крики аудиокнига слушать онлайн audio-knigi.vip

434

В книгу вошли лучшие произведения известного советского писателя, переводчика и музыканта, выпускника музучилища им. Гнесиных и Литинститута им. Горького, одного из крупнейших представителей советской новеллистики, классика русского рассказа Юрия Павловича Казакова (1927 — 1982). Он был рыцарски предан этому жанру, где, как он говорил, «миг уподоблен вечности, приравнен к жизни». Очарованный вечной красотой родной природы, не переставая удивляться «непостижимому множеству судеб, горя и счастья, и любви, и всего того, что мы зовем жизнью», он создавал неповторимый мир своих рассказов. И они по праву вошли в золотой фонд русской литературы. Лучшие рассказы Ю. Казакова были переведены на основные языки Европы. Важная особенность настоящего издания: тексты, ранее претерпевшие цензурную и иную правку, восстановлены в авторской редакции. СодержаниеД. Шеваров. Внезапная божественность слова На полустанке Тихое утро Ночь Некрасивая Поморка В город Голубое и зелёное Тэдди Арктур — гончий пёс Звон брегета На охоте Манька Старики На острове Трали-вали По дороге Ни стуку, ни грюку Кабиасы «Вон бежит собака!» Запах хлеба Нестор и Кир Лёгкая жизнь Осень в дубовых лесах Двое в декабре Ночлег Плачу и рыдаю Проклятый Север Поедемте в Лопшеньгу Отход Долгие Крики Свечечка Во сне ты горько плакал О мужестве писателя

Казаков Юрий — Долгие крики — описание и краткое содержание, исполнитель: Кирсанов Сергей, слушайте бесплатно онлайн на сайте электронной библиотеки audio-knigi.vip

17 часов 10 минут 18.09.2019

Глава 9 «Плачу и рыдаю, егда помышляю жизнь…»

Глава 9

«Плачу и рыдаю, егда помышляю жизнь…»

Очерчивая «иероглифическую биографию» Казакова, перечитаем еще один рассказ – «Плачу и рыдаю» (1963), – формально говоря, типичный охотничий рассказ, со стрельбой и дальнейшими словопрениями по поводу добычи, но вместе с тем это и рассказ философский, рассказ о величии жизни и смерти, об ответственности человека за судьбу всего живого на земле, в том числе и за самого себя как носителя высшей мудрости, наделенного высшим чувством любви и справедливости. В этом рассказе, написанном в начале 1960-х годов, Казаков, в параллель к тем рассказам, о которых уже шла речь, демонстрирует такое понимание и художественное постижение природы, какое для литературы той поры было явно непривычным и по-своему новаторским.

Что же происходит в этом рассказе?

Трое охотников в весеннем лесу на вечерней тяге стреляли вальдшнепов. Старший из них Елагин, доцент-филолог, лет сорока, человек восторженный и добрый, все время восхищался природой и любил поговорить. Насмешливому егерю Хмолину – он охотился с детства и, «кажется, только и делал всю жизнь, что стрелял», – было лет тридцать, он сентиментальных словоизлияний Елагина не разделял и к людям городским, «культурным», как водится у Казакова, относился с пренебрежительным превосходством. А третий был «просто Ваня», пятнадцатилетний мальчик, «со щечками, веснушками, с постоянной радостной улыбкой – покорный и услужливый», он приехал из города вместе с Елагиным.

Три этих героя, столь непохожие друг на друга, – словно три ипостаси самого писателя: когда-то в юности он был таким же мечтательным и азартным Ваней, теперь ему по душе торжественные и скорбные откровения Елагина, а Хмолин – это, если угодно, его «теневой двойник», тот фоновый антипод казаковского лирического героя, не будь которого, и сам лирический герой, наверное, что-то бы в себе утратил.

Предвкушение охоты в весенний сумеречный час погружает казаковских героев в состояние, какое, по мысли Пришвина, сродни разве что вдохновению. В тот час, когда и слух, и зрение, и все инстинктивные силы в человеке до предела напряжены, ему открывается доступ к таким сферам природного бытия, какие находятся не только за гранью обыденности, но и как бы за пределами настоящего времени.

С такого вдохновенного вживания в природу начинается процесс осознания человеком своего места в мироздании, открывается тернистый путь человека к постижению созидающего духа, присутствие которого можно почувствовать в каждом проявлении «живой» и «неживой» природы. Казаков словно ищет ключи к самому механизму времени. В этотчас, пишет он, «время двоилось: казалось вместе и медленным и быстрым», и этот парадокс объяснялся не только томительным приближением ночи, не только тем, что дневная жизнь замерла, а ночная еще не начиналась, но и тем, как менялось, «удваивалось» в этот момент у казаковских охотников само их ощущение реальности.

Они слышат, как «стукает и чмокает» ручей в овражной тьме – будто метроном, как обычно, как всегда, будто уже в прошедшем времени. Они знают, что сейчас засвищет дрозд «в стеклянной светлоте между черными ветвями» – тоже уже как бы в прошедшем, известном им времени. И тут же с удивлением замечают то, чего не было, не могло быть день, час, минуту назад, то, что изменяло знакомую картину буквально у них на глазах.

«Все заметили, – пишет Казаков, – под ногами на черной земле между жухлыми листьями какие-то красные и ярко-зеленые почки и стручки – напряженные, тугие, и на многих видна была еще не высохшая земля. Значит, они вылезли сегодня… И лес стал вроде не так прозрачен, как вчера, ветви набухли больше прежнего, и почки стали толще, а вчерашняя ольха, которую все эти дни никто не замечал, сегодня будто вышла из лесу, стала шершавой, толстой, все суки ее снизу доверху и самый ствол покрылись бородавками, и она вся стала похожа на мохнатую гусеницу…»

Казаковские герои будто присутствуют при акте творения. Такова особенность, такова, что называется, аура движущегося, спонтанного казаковского пейзажа. Момент рождения, «неведомая дрожь существования» – и здесь, и всегда у Казакова – исходный момент его философской символики. Природа словно допускает героев рассказа к себе в тайное тайных в надежде испытать, достойны ли они ее доверия, и, как бы останавливая «мгновенно-медленное время», оставляет их наедине с вечностью, с космосом, под настороженным взглядом всходящей на небе Венеры.

«Как и вчера, как тысячу лет назад, чистой блестящей каплей между черными как сажа ветвями дубов засверкала Венера», – говорится в рассказе. И с появлением Венеры наступает ночь, начинается «иная жизнь», уводя охотников куда-то во внеземное измерение, – жизнь со своими космическими знаками и знамениями. И беззащитными вестниками этой неведомой людям жизни предстают ни о чем не догадывающиеся, ничего не подозревающие вальдшнепы, на которых направлены охотничьи ружья. «Они были далеко видны на светлом и летели быстро, хотя казалось, что медленно, – пишет Казаков, еще раз подчеркивая своеобразную двойственность сюжетного времени, – и в их круглых крыльях, в их волнистом полете, вздымании и опадании было что-то нездешнее. Они хрипели и свистели на лету, и это опять было не похоже ни на один земной звук».

Художественное зрение Казакова всегда предполагало эту возможность взгляда на человека из запредельных, космических пространств, равно как из глубины времен. Писатель был наделен тем особенным слухом, что способен улавливать «нездешние», «неземные» звуки. Сквозь линзу его мировосприятия сама бессмертная природа смотрела на человека своим проницательным оком.

Казаков и жил среди нас «как представитель рощ, водоемов, неба, – замечал А. Вознесенский, – как тяжело дышащий кусок тишины, как напоминание о подлинном темном и вечном, что есть в нас – людях, как в ветвях, рассветах и волчьей шкуре. Большинство писателей описывают природу, глядя на нее – на ольху, затоны, просеки – глазами сегодняшнего человека. Казаков же глядит на сегодняшнего человека глазами леса, вепря, дворняги, глядит с нежностью, сокрушенным сожалением и родством». В этом будто опрокинутом взгляде на человека, взгляде из природы, в этом чувстве, так сказать, «обратного» родства – существенная черта казаковского миропонимания.

Герои рассказа «Плачу и рыдаю» делают каждый свои, далеко неравнозначные выводы из той ситуации, которую предложил им автор.

С егерем Хмолиным все более-менее ясно: он охотник-профессионал, ему «на законном основании» дано как бы отпущение грехов. Охота не вызывает у Хмолина необычных переживаний, кроме азарта, и в сторожке он занят будничным для него делом – потрошит вальдшнепов. На вопрос смущенного Вани – чувствуют ли вальдшнепы свою смерть? – Хмолин безапелляционно отвечает: «Всякая тварь сознает», – и эти глупо-высокопарные слова звучат пошло и стерто. На речи же Елагина Хмолин реагирует решительно: «Мура все это!.. святая там доброта, самопожертвова… жертванье, одним словом, то да се…» И все-таки Хмолин, когда он идет из сторожки за водой, не может скрыть своего искреннего восхищения ночной красотой: он слышит, как в жидком лунном свете падает из березового сучка капля, ему приятен запах холода и лесной чистоты, – правда, понять тайный смысл открывшейся картины Хмолину не по разуму, да и потребности такой у него нет, красоту природы он воспринимает инстинктом, подобно «дикому» человеку.

В отличие от видавшего всякое Хмолина, Ваня, подстрелив первого в своей жизни вальдшнепа, пережил настоящую драму. Вид умирающего вальдшнепа – «были у него огромные глаза на маленькой головке, но он не смотрел на подбегавшего Ваню и, наверное, не видел его, а смотрел вверх, и все – грудь, длинный тонкий клюв, ржавая спина, изгиб шеи, – все было устремлено ввысь в смертной тоске» – этот вид умирающей прекрасной птицы, это лицезрение смерти, виновником которой был он сам, Ваню потрясли. Он впервые наблюдал агонию живого существа, впервые имел возможность «заглянуть по ту сторону тайны жизни и смерти», – на что Казаков неизменно обращал пристальное внимание.

Видение смерти, промелькнувшее перед Ваней, не могло не задеть за живое его мальчишеской души, на какой-то момент Ваня преисполнился почти мистического страха, но после того, как все выпили, поели похлебки, «посмотрели друг на друга с улыбкой и тут же смутились оттого, что так бессовестно счастливы», Ваня успокоился, ему вместе с его собеседниками показалось, что они втроем сейчас что-то найдут, решат все каверзные вопросы, и он испытал полное блаженство, «думая, что сегодня ели его вальдшнепа, что он научился стрелять влет, что был разговор о любви, о смерти и о времени и что все это ерунда, а главное – подбить бы ему и завтра вальдшнепа или утку». Словом, Ванина наивность и переменчивость его настроений вполне соответствуют его возрасту.

И совсем иное дело Елагин, никого на охоте не убивший и об этом нисколько не жалевший. Отвечая на вопрос Вани о смерти, он говорил об этом в каком-то вдохновенном смятении, говорил длинно, убедительно, и Ване в его речах слышалась истинная правда. Елагин говорил о том, что сознание неминуемой смерти мучительно для нас, но радость жизни, вера в святость человека превыше смерти. Он вспоминал древний священный текст: «…аз есмь земля и пепел, и паки рассмотрих во гробех и видех кости, кости обнаженны, и рек убо кто есть царь, или воин, или праведник, или грешник? Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть вижду во гробех лежащую по образу божию созданную нашу красоту безобразих бесславну, не имущу вида!» – вспоминал этот скорбный текст, эти строки из погребального чина, и спорил с кем-то, горячо утверждая, что «все-таки высшее на земле есть доброта и любовь». Спорил, казалось бы, с роковой неизбежностью и утверждал вопреки всему: «Плачу и рыдаю!. . Весна! Все живет, все лезет! Не прав, не прав старик. Нет, не прав! Плачу и рыдаю, егда помышляю жизнь – вот как надо!»

Казаков рассказывал В. Лихоносову, как рождался этот рассказ: «Домбровский меня вдохновил. У него гениальная память, ты заметил? Мы как-то попарились в бане, вышли. И была ночь, звезды. Домбровский возьми и вспомни: „Кая житейская сладость пребывает печали непричастна? Кая ли слава стоит на земле непреложна?.. Где есть мирское пристрастие? Где есть злато и сребро? Вся персть, вся пепел, вся сень…“ Это откуда? Что ж ты, понимаешь, такой темный у нас? Пишешь, печатаешься в „Новом мире“ (меня вот Твардовский прогнал), а ни бубу, святых отцов не читал. Я тоже не читал тогда, а Домбровский, тот что-нибудь и в журнале „Наука и религия“ найдет. Ну вот, я ему говорю: „Ты спиши мне, старичок, я сделаю из этого шедевр“. Иоанн Дамаскин! Гениально: „Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть…“ Я устами героя в рассказе „смерть“ переправил на „жизнь“. Так. Плачу и рыдаю – два слова, и рассказ в голове…»

Монолог Елагина, уповающего на неистребимость всего живого и сущего, – своеобразная форма авторской исповеди. Размышления героя выражают духовное кредо писателя: это он, сам Казаков, преисполнен трагического благоговения перед тайной мироздания, это он страждет, ощущая всюду разлитую в природе полноту жизни как величайшую благодать, это он испытывает властное притяжение земной красоты и тревожится за нее с каким-то почти суеверным страхом.

Откуда этот страх? Эта тревога? Эта настороженность?

Ища ответа на подобные вопросы, критик И. Крамов устанавливал принадлежность казаковской прозы определенному историческому моменту. «Теперь уже трудно избавиться от горечи, примешанной к нашему поклонению красоте земли, – писал он в 1979 году. – Мы любим ее – и осознаем в то же время, что наносим ей раны, которые нельзя залечить. Рассказы Юрия Казакова целиком относятся к этому новому времени, хотя появились они в ту пору, когда „среда обитания“ была просто понятием и еще не стала в нашем сознании проблемой. Казаков был одним из тех, кто раньше многих других ощутил зыбкость и ненадежность прежних представлений и навыков наших, исходящих из того, что мир вечен и земля неистребима. Что-то мешало ему с отрешенным спокойствием любоваться и живописать красоту земли. Еще не было ясных и выверенных в научных дискуссиях формулировок, не было симпозиумов и авторитетных научных трудов, но тревожно-грустная, иногда щемящая нота казаковских рассказов отзывалась провидчески на происходящее».

В этой связи вспоминается одна статья, опубликованная тогда же, в 1979 году, где констатировалось, что еще на рубеже 1960-х годов природа повсеместно воспринималась как покорная нашей воле данница, и в самой науке немногие, кажется, замечали все обострявшееся противоречие, лежавшее в основе наших с ней взаимоотношений. «Грозовой фронт долго продолжал видеться движением отдельных незначительных туч на лазоревом небе научно-технического прогресса», – говорилось в той статье, – и с трудом верится, что «максимум за пятнадцать лет в сознании человечества произошла подлинная «экологическая революция» – явление и срок, пожалуй, беспрецедентные в истории».

Когда во всемирном масштабе резко эволюционирует общественное сознание, литература с полным напряжением сил спешит уловить и предать художественной огласке те глубинные изменения, которые происходят при этом в человеческих душах, стремится распознать суть тех неизвестных доселе угроз, какие история вдруг преподносит людям.

На ответственность литературы в условиях «экологической революции» указывал в статье «Литература и природа» (1980) и С. Залыгин, подчеркивавший значительность проблемы «человек и природа» для современной прозы и предупреждавший, как необходимо литературе выработать собственное отношение к природе «как аргументу жизни». «Нам не привыкать к потерям, – писал с тревогой С. Залыгин, – но только до тех пор, пока не настанет момент потерять природу – после этого терять уже будет нечего. Хотя никто не хочет умирать, мало кто умеет беречь жизнь, и вот литературе, которой свойственно искать смысл жизни, нынче уже есть смысл уберегать самое жизнь. То есть природу. И делать это, соотнося человека не только с человеком, но и с природой. Делать чем шире, тем лучше, потому что тем скорее будет формироваться то наше мироощущение, которое может противостоять разрушению природы».

Такое мироощущение отвечало самой сущности казаковского таланта. Трагическое «прощание с природой» было вполне в духе того «ностальгического сознания», о котором, как помним, заявлял применительно к Казакову С.  Федякин: «Более всего, – писал он, – Казакова притягивает действительная жизнь, каждая минута, секунда, каждое мгновение этой жизни. Ностальгическое сознание заставляет вглядываться в каждую деталь окружающего мира, как будто ты видишь эту частицу бытия в последний раз, „с улыбкой прощальной“, и тебе надо насмотреться, надышаться, чтобы наполнить свою память, поскольку никак иначе, чем через память, этого мгновения не переживешь второй раз». В этом чувстве С. Федякин справедливо усматривал истоки одной из доминирующих в прозе Казакова тем – «темы прощания, которое само по себе есть граница между счастливым прошлым и пугающим неопределенностью будущим».

Боль прощания, пронизывающая казаковскую прозу, была свойством самой натуры писателя, его личности и чувствовалась во всем, но в непосредственном восприятии природы особенно. Казаков по складу характера – романтик, а романтик, как заметил однажды Пришвин, «всегда стоит у порога трагедии»: «Это детство, продленное в юность и юность, сохраненная в мужестве. Это вера в достижение невозможного…» Казакова такая вера никогда не покидала – при том, что ему никогда не изменяло чувство реальности. Казаков был мечтателем, но не был прожектером.

На эту сторону казаковского дарования – в 1984 году – обращал внимание И. Штокман. «Было в творчестве этого писателя, – отмечал он, – притягательное, не часто встречающееся (а для самого Казакова, думаю, достаточно трудное) соединение лирико-романтического начала с трезвым, точным, а порой и жестким реализмом. Две эти стихии были тут неразрывны, оттеняли друг друга, создавая чисто казаковский контрапункт, который и щемил, и тревожил, и бередил душу… От его рассказов всегда словно исходил внутренний свет души молодой, остро чувствующей, даже восторженной, да, да, восторженной, но всегда мудро и зрело знающей законы жизни, ее реальный ход и течение. Пропущенное „сквозь призму сердца“ (Жуковский) всегда было у Казакова в строгой, точной раме реальности и подчинялось ей».

Причины такого восприятия бывают различны. Казакову в этом плане сослужили свою службу и Пришвин, и, может быть, Паустовский. Вероятно, имело здесь место и тяготение Казакова к «романтическому натурализму» – в том его выражении, какое в России известно, в частности, по Аксакову, а на Западе, например, по Генри Торо.

Что касается Аксакова, он, по остроумному выражению современника, писал так, будто не прочитал до этого ни одной книги. Казаков упомянул об этом еще в 1959 году, в статейке «Вдохновенный певец природы» (напечатанной в журнале «Крестьянка»), где обращал внимание на то, что Аксаков не мог ничего «сочинять», он «писал только правду, только то, чему сам был очевидцем», его проза насквозь автобиографична, а его «Семейная хроника» и «Детские годы Багрова-внука» являют собой «яркий пример того, как биография одного человека перерастает в биографию целого края, в биографию общества». Казакова восхищало то, что Аксаков писал «непритязательно, спокойно, великолепным народным языком», что о каждой своей книге он думал как о последней, вкладывая в нее всю душу, а потом, закончив книгу, «с изумлением убеждался, что не рассказал и десятой доли того, что знал, что воспоминаний хватит еще на целую книгу», – и все начиналось сначала. Целомудрие, первозданную чистоту аксаковского слова Казаков впитывал органически, как говорится, всем своим нутром.

А вот был ли он знаком с популярной среди молодых прозаиком в 1960-е годы книгой Г. Торо «Уолден, или Жизнь в лесу», не знаю, но определенные точки соприкосновения с позицией ее автора у Казакова просматриваются. Торо, допустим, писал: «…я хотел оказаться на черте, где встречаются две вечности: прошедшее и будущее, – а это ведь и есть настоящее, – и этой черты придерживаться». Или еще: «Я ощущал и поныне ощущаю, как и большинство людей, стремление к высшей или, как ее называют, духовной жизни и одновременно тягу к первобытному, и я чту оба эти стремления. Я люблю дикое начало не менее, чем нравственное…» Такого рода высказывания, – а главное, та «философия природы», которую исповедовал Г. Торо, могли Казакову импонировать.

Н. Е. Покровский в книге «Генри Торо» (1983), анализируя нравственно-эстетический подход Торо к природе, выделяет среди прочих его идею, согласно которой человек не должен ни подчинять, ни изменять природу, а лишь осторожно внедряться в ее систему, становясь безмолвным, вдумчивым наблюдателем ее гармонического строя; и еще – идею о том, что природой нельзя пресытиться, ее необузданная дикая мощь показывает человеку, что есть силы, превосходящие его собственные, – такое понимание природы указывает человеку источник оптимистической веры в грядущее, поскольку, «созерцая бьющую через край жизненную силу, человек испытывает облагораживающее дух влияние скрытого идеального начала и приближается к абсолюту».

«По мысли Торо, – писал Н. Е. Покровский, – в природе осуществляется полная гармония, даже если на первый взгляд это не соответствует нашим представлениям о добре и зле, о красоте и безобразии. Человеческое сознание освоило лишь часть гармонического строя природы, наделив непознанную часть отрицательным значением. По инерции и в силу ложного представления эта непознанная природа отождествляется со злом в человеке и обществе. Однако все в природе закономерно, истинно, красиво и нравственно. Преступлений против духа она не совершает. Даже смерть не нарушает ее единства и красоты. Мир природы непорочен – вот главный вывод Торо».

Нужно ли говорить, как созвучны эти идеи с теми, что питали казаковскую прозу?

Однако при всем том драматизме, какой постоянно ощущается в подтексте отношений казаковского лирического героя с природой, при всей печали, сквозящей в казаковских пейзажах, случаются, как мы знаем, в жизни этого героя и такие моменты, когда он бывает негаданно счастлив, обласкан природой, когда природа как бы благословляет его, одаривая внутренним покоем и тихой радостью.

В апреле 1963 года Казаков писал В. Лихоносову: «Я думаю, что радость такая же сторона жизни, как и несчастье, ее, может быть, меньше, но она есть и можно очень честно писать об этом. Она, т. е. радость, очень сейчас подмочена во мнении думающего читателя, и как-то даже мы стесняемся иной раз писать оптимистические вещи, но оптимизм иной раз у нас спекулятивен, фанфаронен, а я говорю о другом оптимизме, вытекающем из естественной необходимости счастья и бодрости во всем живом…»

Этим другим оптимизмом пропитан рассказ «Двое в декабре» (1962), герой которого имеет ту же знакомую нам родословную, что и Алеша из «Голубого и зеленого». Их внутренняя близость определяется без труда. Это вариант того же характера – только на более зрелой стадии душевного постижения жизни и самого себя. Вопросы, с какими инфантильному Алеше из «Голубого и зеленого» еще надлежало справиться, герой рассказа «Двое в декабре» уже преодолел, и там, где Алеша страдал в неведении относительно своего будущего, этот герой (имени его автор опять не называет) уже не испытывает никаких обременительных сомнений.

«Он думал, как странно устроен человек, – пишет Казаков. – Что вот он юрист и ему уже тридцать лет, а ничего особенного он не совершил, ничего не изобрел, не стал ни поэтом, ни чемпионом, как мечтал в юности. И как много причин у него теперь, чтобы грустить, потому что жизнь не получилась, а он не грустит, его обыкновенная работа и то, что у него нет никакой славы, вовсе не печалит, не ужасает его. Наоборот, он теперь доволен и покоен и живет нормально, как если бы добился всего, о чем ему мечталось».

Герой рассказа «Двое в декабре» не достиг высот, на какие посягал в юности, но его удовлетворение «обыкновенной работой», отказ от мнимой славы и умозрительных мечтаний свидетельствуют о том, что жизнь, выпавшая ему на долю, – жизнь такая, как она есть, – для него естественна и нормальна. К тому же и любовь его вызрела до той стадии, когда романтический ее период, кажется, минул.

Герой рассказа, как никогда прежде, чувствует полноту жизни. «Не радостен он был, нет, – говорится в рассказе, – а просто покоен, и ему было приятно и покойно думать, что на работе все хорошо и его любят, что дома тоже хорошо, и что зима хороша: декабрь, а по виду настоящий март с солнцем и блеском снега, – и, что главное, с ней у него хорошо. Кончилась тяжелая пора ссор, ревности, подозрений, недоверия, внезапных телефонных звонков и молчания по телефону, когда слышишь только дыхание, и от этого больно делается сердцу. Слава богу, это все прошло, и теперь другое – покойное, доверчивое и нежное чувство, вот что теперь!»

Состояние душевного покоя приходит к казаковскому герою будто долгожданный вздох облегчения, достается ему как награда. Оно знаменует собой определенный итог в его нравственном становлении и вместе с тем является предпосылкой для нового взлета, для нового движения к чему-то неизведанно-прекрасному. Душевный покой, чувство умиротворения таят в себе предвкушение еще большего счастья, помешать которому могут разве что силы посторонние, фатальные, от человека не зависящие, однако и в то, что они присутствуют в мире, казаковский герой в данный момент отказывается верить, настолько они для него нелепы и противоестественны.

Нарушить его счастье могли бы война или смерть, но такой трагический жребий писатель на этот раз как бы исключает для своего героя. «Последнее время он часто думал о войне, – пишет Казаков, – и ненавидел ее. Но теперь, глядя на сияющий снег, на леса, на поля, слушая гул и звон рельсов, он с уверенностью подумал, что никакой войны не будет, так же как не будет и смерти вообще. Потому что, подумал он, есть минуты в жизни, когда человек не может думать о страшном и не верит в существование зла».

Герой рассказа «Двое в декабре» вроде бы снова попадает во власть иллюзий, – не тех, юношеских, а все же иллюзий, – и готов подобно страусу спрятать голову под крыло, забыть о мировом зле. И все же это не так: ни о чем он не забывает. Мысль о войне и смерти, брошенная, что ли, вскользь, в рассказе достаточно слышна, – но молчаливым вызовом ей становится картина лыжной прогулки, когда герои рассказа будто растворяются в окружающей их природе, будто сливаются с нею, и это ощущение слиянности с мирозданием волшебно возвышает их над всеми житейскими невзгодами и страхами.

В необозримое пространство заснеженных подмосковных лесов и полей отправляет Казаков своих героев, наделяя их неутолимой потребностью во все всматриваться и все вокруг впитывать в себя. Как завороженные движутся они по лесу, пронизанному дымными косыми лучами солнца, иногда лишь тихо говоря друг другу: «Послушай!» или «Посмотри!», поднимаются не спеша с увала на увал и словно сверху видят деревни с белыми крышами, окрестные холмы, закутанные прозрачной синью, удивляются, что ствол у осины «цвета кошачьих глаз», желто-зеленый, что в голубых тенях по колеям дорог есть, несмотря на декабрь, что-то весеннее, замечают и деловитых снегирей, и озабоченных галок, и лисий след, пропадающий в снежном сиянии, – и это для них откровение, несказанная благодать, недаром писатель так настаивает, что на все это им «нужно было смотреть».

Рассказ «Двое в декабре» написан от третьего лица, но в нем попеременно слышатся словно два равноправных голоса: поначалу больше похожее на исповедь героя, повествование постепенно превращается в исповедь героини, с тем чтобы в финале последнее слово осталось за автором. Если герой испытывает умиротворение и покой, то героиня, как выясняется, не слишком рада поездке, она мучается «от грусти и досады» и, вопреки предупредительности и нежности своего любимого, требует от него в душе чего-то большего, какой-то иной взаимности.

«Отчего ей сегодня стало вдруг так тяжело и несчастливо? – задается вопросом автор и отвечает: – Она и сама не знала. Она чувствовала только, что пора первой любви прошла, а теперь наступает что-то новое и прежняя жизнь ей стала неинтересна. Ей надоело быть никем перед его родителями, дядьями и тетками, перед его друзьями и своими подругами, она хотела стать женой и матерью, а он не видит этого и вполне счастлив так. Но и смертельно жалко было первого тревожного времени их любви, когда было все так неясно и неопределенно, зато незнакомо, горячо и полно ощущением новизны».

Женщина у Казакова обычно сильнее, прозорливее и требовательнее в любви, чем мужчина. И в данном случае героиня рассказа подталкивает своего возлюбленного к новому рубежу в их отношениях – для нее ясному, а для него пока еще нет, – подводит его к пониманию того, что счастье не только в свободе, что впереди у них серьезная жизнь и они оба ответственны за свое будущее.

Уловив ее тревогу, герой в какой-то момент по привычке озлобился, подумал о том, что опять не знает, чего ей нужно и как сделать, «чтобы она была постоянно счастлива». Ему даже кажется, что героиня от него отдаляется, что над их счастьем опять нависает пелена недоверия и непонимания. Но в этом рассказе перед нами не Алеша из «Голубого и зеленого», беспомощный в своей любви, и не художник Агеев из «Адама и Евы», не сумевший сделать навстречу Вике еще одного маленького шага, – герой рассказа «Двое в декабре» на такой шаг способен, он в состоянии подавить в себе мужскую гордыню ради любви.

«Что ж! – говорит автор за своего героя. – Первая молодость прошла, то время, когда все кажется простым и необязательным – дом, жена, семья и тому подобное, – время это миновало, уже тридцать, и что в чувстве, когда знаешь, что вот она рядом с тобой, и она хороша, и все такое, а ты можешь ее всегда оставить, чтобы так же быть с другой, потому что ты свободен, – в этом чувстве, собственно, нет никакой отрады».

Так думает герой рассказа, и вместе с ним думает о том же – о доме, о жене, о семейном счастье – и сам писатель.

Так обнаруживает себя в казаковском «романе» и по-своему одерживает верх, – пользуясь словами Толстого, – «мысль семейная», мысль о доме.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на ЛитРес

«Севастопольские рассказы» Льва Толстого: неоправданные цели войны

Великий русский писатель Лев Николаевич Толстой много размышлял о войне: её назначении для человечества, её кровавой сущности и ущербе, который она несёт всему живому. Толстой осуждал любые вооружённый конфликты, не находя оправдания ни одному из них. Однако воинский долг перед родиной вынуждал будущего писателя участвовать в кровопролитиях, которые он ненавидел. Лев Николаевич так и не смог понять, зачем люди убивают друг друга. Можно сказать, что именно многочасовые размышления о войне и подтолкнули его к писательскому труду.

В 1853 году Российская империя начала войну с Турцией. Вскоре Льву Николаевичу был разрешён перевод в Севастополь, оказавшись в котором будущий писатель понял, что настоящее человеческое мужество и патриотизм он может увидеть только в этом городе. В письмах к брату Толстой уверял, что такого героизма не существовало даже среди древних греков. Доблесть соотечественников заставила Льва Николаевича взяться за перо и написать свой первый рассказ.

Начинающий писатель хотел изобразить войну такой, какая она есть, оставив за кулисами гарцующих генералов, барабанный бой и развивающиеся знамёна, свойственные военному параду и не имеющие ничего общего с ожесточённой, кровопролитной борьбой одного народа с другим. Толстой хотел запечатлеть войну непосредственно на поле боя, изобразить раненные и обезображенные тела воинов. Рассказ должен был стать назиданием для будущих поколений, вызывать у потомков отвращение к войне и всей её атрибутике. Лев Николаевич пытался создать не художественное произведение, а исторический документ, который мог бы служить историку.

Осада города

Севастополь зимой

Первый из рассказов о Севастополе повествует о событиях декабря 1854 года. Один из героев рассказа, матрос, которому оторвало ногу, совершенно не обращает внимания на своё изуродованное тело и просит санитаров, несущих его на носилках, дать ему возможность увидеть залп российской батареи. Матрос радуется тому, что у русских воинов достаточно сил ещё на двое суток. Жёны бойцов полностью разделяют участь своих мужей и стойко переносят лишения и голод.

Севастополь весной

Второй рассказ был написан в конце весны-начале лета 1855 года. В мае город пережил кровавую битву. Осаждавшая армия пыталась захватить 3 стратегически важных укрепления. Боевые действия в конце весны 1855 года были настолько ужасны, что автор избегает прямых описаний кровопролитий. Более всего писателя впечатлили короткие перемирия между битвами, во время которых можно было унести с поля раненных и тела павших воинов. Российские солдаты дружелюбно и даже ласково беседовали со своими недавними врагами, отвечавшими такой же любезностью. Ещё одна цель автора – предотвратить в своём читателе ненависть к вражеским воинам. Эти люди, безусловно, не хотят воевать. Тем не менее, они обязаны защищать интересы правителей.

Севастополь летом

События третьего рассказа происходят в конце лета 1855 года. Август стал самым страшным месяцем осады Севастополя. Автор показывает презрение своих соотечественников к смерти. Бомбардировки никого не пугают.

Самозабвенная жертвенность
Разрушения от падающих бомб воспринимаются как нечто естественное. Русские военные не чувствуют себя героями, считая свои действия и поведение долгом. Каждый солдат понимает, что небытие может настигнуть его в любую минуту. Но поражение страшит больше, чем собственная смерть.

Толстой с сожалением отмечает, что врагу всё-таки удалось сломить боевой дух русского бойца. Союзники Турции превосходили Российскую империю в материальных ресурсах, а также военной технике. Однако автор не видит в поражении русских признака их духовной или физической слабости. Воины стояли до последнего и сделали всё, что от них зависело.

Признание таланта

Начинающий писатель и не ожидал, что его первое произведение принесёт ему такую известность. «Севастопольские рассказы» начали печатать в журнале «Современник» летом 1855 года. Некрасов был одним из первых, кто оставил положительный отзыв о новом произведении. Писатель отметил в своём молодом собрате по перу «своеобразную наблюдательность» и «ни перед чем не отступающую правду». В одном произведении Толстой нашёл место и для пафоса патриотизма, и для полного отрицания вооружённых конфликтов и отчаянного призыва к мирному сосуществованию.

Задолго до Толстого попытку правдиво описать войну предпринимал М. Ю. Лермонтов. Однако попытка эта оказалась настолько робкой, что Лермонтову так и не удалось до конца осуществить задуманное. Новаторство Толстого заключается в том, что в центре своего повествования он поместил человека и его ощущения. Сам писатель смог вернуться с войны живым и невредимым. Но к огромному количеству его современников судьба не была так благосклонна. Автор пытается увидеть поле боя не только своими глазами, глазами человека, которому суждено сохранить жизнь и здоровье, но и глазами тех людей, которые обречены закончить жизнь среди ужасов войны.

Молодой новатор

Показать человека из народа настоящим героем – безусловное новаторство. Многие во времена Толстого полагали, что храбрость, героизм и мужество свойственны только представителям дворянства, людям с «голубой кровью». «Простые смертные» подобны животным, не способным на глубокие чувства. Толстой видит в обычном матросе человека, достойного восхищения не меньше, чем генерал.

Рядовой солдат навсегда останется на поле сражения. О его подвиге никто не вспомнит. Все почести достанутся генералу, который будет гарцевать перед восхищённой толпой на военном параде. Задача автора – прожить несколько жизней, чтобы показать читателю разные типажи и характеры, не акцентируя внимания только на «высокопоставленных» воинах.

Особое место в «Рассказах» Толстого занимают предсмертные размышления героев. Жизнь нередко становится однообразным сном, в котором человек играет роль стороннего наблюдателя. Только перед лицом смертельной опасности наступает пробуждение. Человек начинает чувствовать себя здесь и сейчас, понимая, что его жизнь подошла к концу, и уже через несколько секунд он не будет ни видеть, ни слышать окружающий его мир. В эти последние мгновения чувства особенно обостряются, события жизни одно за другим проносятся перед глазами. Последние минуты бытия наиболее осознанны.

И снова о войне

Размышляя о войне, Толстой не остановился на «Севастопольских рассказах». Первое произведение стало подготовкой к более масштабному литературному труду – роману «Война и мир». По мнению Б. М. Эйхенбаума, «Рассказы» можно смело назвать этюдами к самому объёмному роману Л. Н. Толстого.

Завершив работу над своим первым произведением, молодой писатель понял, что не должен останавливаться на достигнутом. Его «Рассказы» привлекли к себе огромное внимание. Публика не осталась безучастной, а значит, его послание человечеству было услышано. Толстой усложняет задачу. Теперь он должен не просто описать поля сражений. Ему необходимо рассказать о жизни людей в тылу. Великий русский писатель не знал, что война с Турцией – не последнее испытание для России. Впереди ожидало чудовищное кровопролитие середины ХХ века.

3.3 / 5 ( 12 голосов )

Кубанские пластуны в литературе и искусстве

Аннотация. В статье исследуются вопросы создания художественных образов кубанских пластунов в русской литературе и изобразительном искусстве, раскрывается связь авторов произведений с жизнью и службой казачьих войск.

Summary. The paper explores issues of creating artistic images of Kuban Cossack infantrymen in Russian literature and fine arts highlighting the connection of the works’ authors with the life and service of Cossack troops.

Русская литература и искусство на протяжении столетий вбирали в себя ценностно-смысловое богатство культуры казачества. В художественных произведениях XIX века преобладало изображение казака как представителя социально-этнической группы или социально маркированного романтического героя1. Многие авторы работ имели возможность наблюдать жизнь этого нередко закрытого «постороннему глазу» сообщества или сами служили в казачьих подразделениях.

Самобытный мир пластунов нашёл наиболее яркое отражение в местной кубанской литературе. Одним из первых к данной теме обратился Василий Степанович Вареник (1816—1893) — генерал-майор Кубанского казачьего войска, который в последние годы жизни служил войсковым архивариусом. Он прославился как замечательный оратор, автор «речей» по различным поводам в жизни родного войска, написал воспоминания «Было, да быльём поросло», а также многочисленные, до сих пор неопубликованные, стихи. В фондах Краснодарского историко-археологического музея-заповедника имени Е. Д. Фелицына хранится его рукопись «Черноморский пластун», датированная 18 октября 1844 года. В этой незамысловатой балладе (так определил жанр стихотворения сам автор) запечатлён типичный образ служивого казака: «Пластун отважный, храбрый малый, / Любезный друг болот и скал, / Стрелок, застрельщик разудалый, / Пластун живёт, как Бог послал…»2.

В 1845 году основоположником кубанской литературы Яковом Герасимовичем Кухаренко (1799—1862) был написан очерк «Пластуны». Опубликовано это произведение было лишь в 1862 году в украинском журнале «Основа». Рассказ ведётся со слов «старых казаков-сечевиков», которые «пока ещё не попереводились», в образном, очень эмоциональном стиле3. «Роскоши пластун не знает. Одет кое-как, мыкается и бедствует, но пластунства не бросает. Высокие камыши, полома, местами кустарник защищают его. Одно небо видит пластун в плавнях, да и то как глянет вверх: по ясным звёздам ночами он узнаёт свою дорогу. В непогоду, хмарь — по ветру, который гнёт высокие верхи камыша. В ветер, как днём, так и ночью, самая лучшая охота. Задует ветер — шумит, шуршит камыш, пластун идёт не таясь. Затих ветер — остановился пластун, прислушивается. Так и набредёт совсем близко на зверя»4.

Известный кубанский историк Иван Диомидович Попко (1819—1893) с любовью описывал пластунов в своих исторических произведениях «Пешие казаки», «Черноморцы-пластуны в Севастополе», «Черноморские казаки в их гражданском и военном быту», поскольку «сам делил когда-то с пластунами их боевую службу, исполненную трудов невзгод»5. В 1846 году, находясь под непосредственным начальством подполковника Кухаренко в движении отрядов к Абинскому укреплению, 27-летний хорунжий Попко имел возможность познакомиться с творчеством своего командира и взять за основу некоторые его образы6. В 1857 году в газете «Кавказ» была опубликована поэма «Воспоминания пластуна». Подписи под этим произведением не было, но сегодня литературоведы с уверенностью утверждают, что стихи принадлежали И.Д. Попко7. «“Чого се так загуманили, / Яка вас трясця узяла? / Чого се так вы порадилы, / Чи може змина пидийшла?” / Отак гукнув, вернувшись с плавни, / До хлопцив на кордон Мовчан, / Пластун старый, старый та давний — / Сим кип лыха на бусурман»8.

Пластунская тема привлекла внимание русского офицера и писателя Николая Николаевича Толстого (1823—1860), старшего брата Л.Н. Толстого. Будучи участником Кавказской войны, он хорошо узнал быт и традиции казаков, рассказал о них в повести «Пластун (из воспоминаний пленного)», которая вышла в свет лишь спустя 66 лет после кончины автора. В 1846—1847 гг. Николай Николаевич жил в казачьей станице, находившейся в 12 км от г. Георгиевска, где встретил человека, долго пробывшего в плену. Тот в подробностях поведал офицеру свою трагическую историю. Писатель художественно обработал эти воспоминания и придал им жанровую форму повести9. В ней Н.Н. Толстой размышляет над сложнейшими вопросами войны и мира, в центре которых — честь, предательство, смелость и трусость, любовь и ненависть, язычество и обретение веры в Бога. Герой повести, пластун Запорожец, говорит: «Ни одного человека я не убил безоружного или врасплох, как зверя, не окликнув его. Ни за одного человека я не буду отвечать богу. Не смейся! Очень умный человек, священник, говорил мне: не делай того с людьми, чего не хочешь, чтобы и они с тобой сделали. А ежели я убивал людей вооружённых, то пусть и меня убьют так же, как я убивал моих неприятелей. Ни одного человека я не убил безоружного или врасплох, как зверя, не окликнув его. Я всегда был честный человек!..»10.

Повествуя о судьбе отдельного человека, автор обратил внимание на конкретные исторические условия зарождения кубанского казачества: «Ты не знаешь, что за люди были в моё время пластуны. В то время в Черноморье было ещё очень опасно; каждый день где-нибудь переправлялась партия хищников, где-нибудь в станице били в набат и конные казаки скакали по дороге с криком: «Ратуйте, кто в бога верует! Татары идут!». И при этом крике всякий спешил до дому, бросали в поле работу, пригоняли стада в станицу, ворота запирались; тогда с рушницами и пидсохами в руках выходили из станиц пластуны, и редко удавалось партии уйти, не поплатившись кровью. В то время ночью, когда ворота станиц запирались, по камышам на берегу Кубани, в степи, на дорогах бродили только звери, пластуны да гаджиреты. А гаджиретов всегда было много, они постоянно скрывались в лесах и камышах»11.

В произведении подробно описываются тактические приёмы пластунских подразделений: «Когда мы перебежали Длинный Лиман, слышно было уже, как трещит в камышах погоня, но мы были почти в безопасности. Лиман, отделявший нас от неприятеля, был топкое болото, через которое конному нельзя было переехать. Тогда Могиле пришла счастливая мысль: он сорвал два пучка камыша и надел на них шапки, а сами мы легли на брюхо и дожидались. Скоро показался один всадник; он прямо бросился в воду, но лошадь его завязла; в это время Могила выстрелил: всадник свалился с коня. На выстрел прискакало ещё несколько человек; с криком и руганью брали они своего товарища: я выстрелил, но дал промах! Я стал заряжать ружьё, руки мои дрожали, мне ужасно хотелось попасть в которого-нибудь, но Могила не дал мне стрелять. — «Пусть их забавляются и стреляют в цель», — сказал он. Действительно, они начали стрелять в наши шапки, а мы отползли уже далеко, забрались на груду сухого камыша и любовались этой картиной»12.

Героизм пластунов — защитников Липкинского поста на завершающем этапе Кавказской войны был ярко изображён в литературном очерке генерал-майора Никиты Ивановича Вишневецкого (1844—1914) «Сотник Горбатко и его сподвижники», вышедшем отдельным изданием в Москве в 1889 году. Трагическая судьба Ефима Мироновича Горбатко, начальника Липкинского (Георгиевсого) поста, где 4 сентября 1862 года погибли 34 пластуна и жена сотника Марианна, была особенно близка автору. Н.И. Вишневецкий оценивал не только мужество казаков, но и их военную сметку. «Воспользовавшись таким расположением моих собеседников, я спросил: “Как же вы не знали, сколько на посту пластунов?” — “Да разве этих людей, — отвечали горцы, можно было обмануть, что-нибудь выведать от них? Горбатко был хитрее самого чёрта. Мы прибегали к разным хитростям, и ничего не помогало; посылали, например, наших мальчишек для продажи пластунам яиц, кур, сыра и т.п., но и их не пускали в огорожу поста”»13.

Во время Русско-турецкой войны 1877—1878 гг. кубанские пластуны обратили на себя внимание известного русского писателя и военного корреспондента Василия Ивановича Немировича-Данченко (1845—1936). Из его корреспонденций и дневников впоследствии составилась художественно-публицистическая книга «Скобелев», где писатель рассказал о своём знакомстве с пластунами на Дунайском театре войны. В.И. Немирович-Данченко ярко живописал расположение их ставки, изобразил «всевозможные штуки» пластунов против турок. «Пластунский лагерь весь состоял из рваных бурок, подвешенных на колья; палаток не полагалось этим молодцам, щеголявшим только своим оружием. Целый день рассказывали нам о характерных выходках Баштанникова (обезглавленного потом на Шипке турками, измучившими предварительно этого храброго и симпатичного офицера-пластуна) — любимца Скобелева. Баштанников вместе с молодым генералом от нечего делать придумывали всевозможные штуки. То они, бывало, наберут хворосту и, связав его наподобие челна, поверх сажают сноп, как будто казака в бурке, воткнут в него жердь, которая должна изображать пику, и пустят по течению Дуная. Турки присматриваются, присматриваются и вдруг по воображаемому пловцу откроют огонь, да всем берегом. Тысячи глупых выстрелов летят в пространство, разбуженные ими турки в лагерях выбегают, начинается тревога… Случалось, что по таким снопам хвороста били даже турецкие батареи. А то нароют на берегу на ночь земли, свяжут солому вроде медных пушек, да и вставят в импровизированные амбразуры. Турки, увидев отражение первых солнечных лучей на золотистых снопах, открывают самый озлобленный огонь по этим новым, якобы за ночь выстроенным русскими, батареям… Ночью Скобелев вместе с пластунами зачастую переправлялся на ту сторону к туркам и хозяйничал у них вволю, удовлетворяя таким образом потребности своей непоседливой и неугомонной натуры…»14.

Своими впечатлениями о пластунах поделился на склоне лет известный русский писатель и журналист Владимир Алексеевич Гиляровский (1855—1935) в автобиографическом романе «Мои скитания». Гиляровский добровольцем отправился на Кавказский театр Русско-турецкой войны 1877—1878 гг. , поступил в команду охотников-пластунов, участвовал в боях, захвате «языков», за что был награждён знаком военного ордена Св. Георгия. В составе Рионского, а затем Кобулетского отряда, в котором воевал В.А. Гиляровский, действовал 1-й Кубанский пеший пластунский батальон. С кубанскими казаками писатель был хорошо знаком (в частности, он упоминал о своей дружбе с С.Я. Кухаренко15) и детально описал в своём романе приёмы и тактику боевых действий охотничьей команды.

По словам В.А. Гиляровского, пластуны были людьми, которых турки ненавидели больше всего. Первое, что увидел писатель, — это «Охотничий курган» из «18 трупов наших пластунов, над ними турки жестоко надругались». Затем ему рассказали, как «в самом начале выбирали пластунов-охотников: выстроили отряд и вызвали желающих умирать, таких, кому жизнь не дорога, всех готовых идти на верную смерть, да ещё предупредили, что ни один охотник-пластун родины своей не увидит. Много их перебили за войну, а всё-таки охотники находились. Зато житьё у них привольное, одеты кто в чём, ни перед каким начальством шапки зря не ломают и крестов им за отличие больше дают»16.

О снаряжении пластунов писатель рассказывал: «В полку были винтовки старого образца, системы Карле, с бумажными патронами, которые при переправе намокали и в ствол не лезли, а у нас лёгкие берданки с медными патронами, 18 штук которых я вставил в мою черкеску вместо щегольских серебряных газырей. Вместо сапог я обулся в поршни из буйволовой кожи, которые пришлось надевать мокрыми, чтобы по ноге сели, а на пояс повесил кошки — железные пластинки с острыми шипами и ремнями, которые и прикручивались к ноге, к подошвам, шипами наружу. Поршни нам были необходимы, чтобы подкрадываться к туркам неслышно, а кошки — по горам лазить, чтобы нога не скользила, особенно в дождь»17.

На примере боя Кобулетского отряда с турецким десантом В.А. Гиляровский показал преимущества вооружения пластунов: «Солдаты Кочетова вооружены старыми “карле”, винтовками с боем не более 1000 шагов. У нас великолепные берданки и у каждого по 120 патронов, а у меня 136. <…> Солдаты лежат, прицелившись, но дистанция слишком велика для винтовок строго образца. <…> Для наших берданок это не было страшно. В лодках суматоха, гребцы выбывают из строя, их сменяют другие, но всё-таки лодки улепётывают. С ближайшего корабля спускают им на помощь две шлюпки, из них пересаживаются в первые новые гребцы; наши дальнобойные берданки догоняют их пулями»18.

Повседневную боевую службу пластунов Гиляровский представил следующим образом: «Каждую ночь в секретах да на разведках под неприятельскими цепями, лежим по кустам да папоротникам, то за цепь проберёмся, то часового особым пластунским приёмом бесшумно снимем и живенько в отряд доставим для допроса… А чтобы часового взять, приходилось речку горную Кинтриши вброд по шею переходить и обратно с часовым тем же путём пробираться уже втроём — за часовым всегда охотились вдвоём. Дрожит несчастный, а под кинжалом лезет в воду. Никогда ни одному часовому мы вреда не сделали: идёт как баран, видит, что не убежишь. На эти операции посылали охотников самых ловких, а главное сильных, всегда вдвоём, а иногда и по трое. Надо снять часового без шума»19.

В конце XIX века пластуны стали героями произведений кубанского прозаика и публициста Николая Николаевича Канивецкого (1857—1911). Повествовательную часть своих рассказов он вёл от своего лица по-русски, а все разговоры действующих лиц давал на колоритной и сочной «балачке». Именно такое сочетание авторской речи с ёмким говором кубанцев придавало редкое художественное своеобразие20.

В рассказе «За варениками» с тонким юмором описан подвиг пластунов, которые с кордона отправились в Екатеринодар на Масленицу, но столкнулись с отрядом горцев. Забившись в заросли терновника, пластуны отстреливались, пока не подоспела помощь в виде отряда драгун. Поскольку казаки ушли с кордона под видом поиска баранты, но оказались совсем в противоположной стороне, они вынуждены были сказать драгунскому офицеру, что доставляли важный пакет начальству, но под угрозой погибнуть или попасть в плен… съели важные бумаги. Вернувшись на кордон, пластуны сказали есаулу, что не смогли пробиться через метель. Между тем драгунский офицер написал начальнику пластунского кордона письмо, где всячески расхваливал казаков за бесстрашное поведение перед превосходящими силами горцев, в результате чего секретные документы не попали к врагу21.

Пластуны стали героями рассказов подвижника кубанской старины, журналиста и писателя генерал-майора Петра Павловича Орлова (1863 — не ранее 1919). Он окончил Московское пехотное училище, служил в пластунском батальоне, затем находился на различных военно-административных должностях в Кубанском казачьем войске, посвящая свой досуг публицистике и литературному творчеству22. В рассказе «Первый подвиг пластунов» П.П. Орлов повествует об эпизоде из эпопеи обороны Севастополя, когда пластуны сумели поджечь сено, заготовленное захватчиками, и создали у неприятеля иллюзию о массовом наступлении русских войск: «Ну, теперь стойте и слухайте мене, проговорил тихо урядник: — на том берегу речки, шагах в 200, не доходя сена, неприятель; он охраняет это сено. Мы вот двое проберёмся туда, запалим сено, да чтоб и нам было легче тикать от него, так я вас расставлю вдоль его фронта. Нас мало, а надо сделать так, чтоб он думал, что нас много, для этого понаставьте чушек промеж себя, сами заляжте промеж их и зорко стерегите: заприметите огонь у сена, так и зачинайте стрельбу по тому берегу, да стреляйте, перебегая с места на место»23.

С большим чувством П.П. Орлов описывает результат военной хитрости: «На месте стогов сена бушевало море огня; взвившийся из него высоко-высоко в чёрную беспредельную высь пламенный вихрь сыпал миллиардами искр, тысячами огненных шапок и, освещая все окрестности, осветил и русских стрелков. Они искусно прятались: виднелись лишь головы их; местами головы приподнимались, иногда мелькала фигура переползающего человека… И град свинца сыпался на русских, предупреждая переход их в наступление, приковывая их к одному и тому же месту!»24.

В рассказе «Поимка» П.П. Орлов описал борьбу пластунов с контрабандистами и задержание ими известного главаря разбойников Тефик-бека. Пограничную службу казаков офицер и писатель считал хорошей школой для поддержания боевых навыков. В рассказе «Пограничная жизнь пластунов» он восклицает: «Вот какова служба на кордоне! Вот та школа, где окончательно закаливаются пластуны! Говорят, что гибнет казачество, что нет для него боевой школы! Нет, не погибло, не гибнет и не погибнет казачество, когда есть такие школы, как пограничная служба в Закавказье!»25.

Для формирования представлений о славном прошлом и современных боевых качествах пластунов было активно задействовано изобразительное искусство.

Пластуны. Художник Н. К. Брезе.

Одним из первых обратился к этой теме литограф Николай Константинович Брезе (начало 1830-х гг. — вторая половина XIX в.). Его работы отличались тонким лиризмом и мастерством исполнения. Хорошо удавались ему панорамные пейзажи, в которых мастер с кропотливой точностью передавал все детали. На литографии «Пластуны», отпечатанной в мастерской Р. Берендгофа, группа пластунов выбирается из камышовых зарослей с ружьями наизготовку, осматриваясь в поисках неприятеля. Их внешний вид — рваные черкески, потёртые шапки — близок к образу «бедного черкеса».

Приближённый к реальности облик пластуна мы видим на акварели из походного альбома Н.И. Поливанова «Казак пластун и калмык (Суджук-Кале, 8 июля 1836 г.)»26. Николай Иванович Поливанов (1814—1874) — кавказский офицер из окружения М.Ю. Лермонтова, обладал редким даром рисовальщика. Будучи художником-любителем, он оставил несколько уникальных альбомов с рисунками, в которых с недюжинным мастерством наблюдателя и рассказчика передал сцены военных схваток с горцами, бытовые зарисовки27.

На акварели пластун изображён «в совершенно затрапезного вида короткой рубахе с длинным рукавом, рваных штанах чуть ниже колена, неопределённого вида обуви типа чувяк и неказистой папахе»28. В руках у него ружьё и сучковатый подсох для прицельной стрельбы, на который он опирается. Подобный подсох (копьё с коротким сучковатым древком) имел широкое распространение у народов Северного Кавказа29.

К пластунской теме не раз обращался Василий Фёдорович (Георг Вильгельм) Тимм (1820—1895) — русский живописец и график (по происхождению из остзейских немцев), создатель батальных и жанровых сцен, академик Академии художеств, издатель «Русского художественного листка». В 1849 году он посетил Кавказ, где ещё шла война с горцами, а затем театр Крымской войны, став свидетелем подвигов пластунов и выполнив зарисовки с натуры.

Во время Крымской войны Тимм получил разрешение выехать в Севастополь. Его альбомные наброски и рисунки с места боёв представляют большую историческую ценность30. С документальной точностью им переданы типажи, костюмы, боевые атрибуты. На одной из картин пластуны изображены под неприятельскими выстрелами. Слева направо: Сидор Белобров, Дмитрий Горленко, командир 2-го батальона подполковник Головинский, хорунжий Даниленко, Макар Жульга, Андрей Гиденько, урядник Иван Демяненко, Иуда Грещов.

В ходе завершающего этапа Кавказской войны писал пластунов с натуры Фёдор (Теодор) Фёдорович Горшельт (1829—1871) — живописец, рисовальщик, баталист, который принимал участие в кавказских походах. Его графические работы исполнены «с какой-то особой художественной скромностью, исключающей погоню за бойкой, назойливой виртуозностью, за кричащим эффектом, и вместе с тем на них лежит печать подлинного мастерства»31.

В 1872 году отставной войсковой старшина. Пётр Сысоевич Косолап (1863—1910), получивший образование в Императорской Академии художеств, пишет большую картину «Засада пластунов в прикубанских плавнях», на которой запечатлён момент начала боевой схватки с горцами32. Б.Е. Фролов справедливо обратил внимание, что пластуны изображены одетыми не в бешметы, а в светло-серые «естественного холста рубашки с большими отлогими остроконечными воротничками»33. Папахи у трёх пластунов лежат на земле, чтобы не привлечь внимание горцев. У старшего казака пластунской засады, награждённого знаком военного ордена Св. Георгия, на ногах постолы и онучи (длинные, широкие полосы ткани белого цвета для обмотки ноги до колена), у его товарищей — мягкие сапоги. Пластуны на картине П.С. Косолапа вооружены ружьями, очень похожими на литтихские штуцера (поступившие в армию в 1844 г.34), с мечевидными штыками35. Полы коротких черкесок сдвинуты назад, чтобы не мешали в бою.

Целый ряд зарисовок пластунов периода Русско-турецкой войны 1877—1878 гг. принадлежали военному корреспонденту журнала «Всемирная иллюстрация» Михаилу Павловичу Фёдорову (1845—1925). В статье «Поездка в Журжево» он комментировал работу над своими графическими рисунками: «Выкупавшись в Дунае, мы направились к есаулу Баштаннику, в его бивуак-лагерь. Тут уже палаток не было, и пластуны местились под навешенными на палки бурками. Фигуры пластунов, несмотря на одноцветность костюма, очень живописны; одеты они в такие же длинные черкески, как и у конных кубанцев, но без хазырей, т.е. без патронных карманов на груди; вместо обуви нечто вроде кожаных лаптей с онучами, а на голове низенькая меховая шапка. Лица у всех самые добродушные, и только в глазах отражается хохлацкая хитринка. Есаул угостил нас чаем, вином и песенниками. Песенники у пластунов совсем не похожи на остальных русских военных песенников; около нас стояло не больше пяти человек, но пели они так согласно и с такой гармонией, что представлялось, будто стоишь у всенощной в русской церкви; тем более что самый напев их песен, даже нескромных, до такой степени тихий и даже грустный, что очень напоминает церковные напевы»36.

В 1888 году на Кубань приехал великий русский живописец Илья Ефимович Репин (1844—1930), искавший типажи для своих «Запорожцев». Для этюдов ему позировали бывшие пластуны, пашковские казаки Демьян Онищенко, Василий Олешко, Парамон Белый, Макар Семак и Иван Фёдорович Шрамко, которого станичники называли «героем Шипки». Одно из ярких произведений, созданных Репиным в станице Пашковской, — живописная акварель «Казак Макар Григорьевич Семак», которая превосходно передаёт худощавую фигуру бывалого пластуна, видавшего виды, его загорелое лицо с впалыми щеками и устремлённым вдаль взглядом прищуренных глаз37. У бывших пластунов И.Е. Репин нашёл то, чего недоставало художнику: живых потомков бесстрашных воинов-разведчиков, которые и с возрастом сохранили гордое достоинство, боевую выправку и беззаветную любовь к родине.

В годы Первой мировой войны художественные образы пластунов стали широко репродуцироваться иллюстративными журналами, распространялись в виде открыток, появлялись на спичечных коробках и этикетках. Рисунки и иллюстрации создавались мастерами как академической школы, так и новых направлений живописи. Из последних можно выделить творчество академика живописи Императорской Академии наук Евгения Евгеньевича Лансере (1875—1946), который выполнил немало рисунков на Кавказском фронте в декабре 1914 — марте 1915 года.

Незадолго до войны Е.Е. Лансере завершил свой наиболее значительный труд — художественное оформление повести Л.Н. Толстого «Хаджи Мурат». Увлечённость кавказской тематикой предопределила выбор места его очередной творческой командировки. На Кавказе он создал целую серию акварельных портретов: «Пластун Никита Мосный»; «Священник 11-го Кубанского пластунского батальона иеромонах Макарий Египетский, ст. Темиргоевская»; «Казак 2-го пластунского батальона  станицы Линейной Андрей Фенин» и др. Художник был преисполнен желанием своими карандашом и кистью помочь действующей армии, создавая произведения искусства, насыщенные патриотической символикой и мифологическими ассоциациями. Такой стала акварель «Сарыкамыш», написанная в январе 1915 года и напоминающая о победоносной Сарыкамышской операции, в которой заметную роль сыграли кубанские пластуны.

В 1916 году в действующую армию с группой художников был направлен Рудольф Рудольфович Френц (1888—1956) — русский, впоследствии советский живописец, график и педагог, профессор и руководитель батальной мастерской имени И.Е. Репина. Он побывал на Западном и Кавказском фронтах, где в числе 100 акварелей выполнил портрет горниста 1-го пластунского батальона. Во френцовском пластуне, кажется, выпячены напоказ нелепости: короткая косоворотка с нашивкой на левом рукаве, клетчатые, чуть ли не клоунские штаны, заправленные в непонятного вида башмаки, глуповатое лоснящееся лицо с надутыми щеками, раздувающими трубу. Боевой вид придают лишь Георгиевский крест, патронные сумки с кинжалом на поясе да отставленная в сторону винтовка Мосина с примкнутым штыком. Однако необходимо помнить, что в эти годы Рудольф Френц был приверженцем авангардизма. Возможно поэтому его картина — гротеск, гипербола, образный жест, выражающий отчаяние перед жестоким миром.

Мастерская передача на бумаге или холсте образов героических пластунов явилась важнейшим компонентом духовной жизни российского общества, способом активного воздействия на историческое сознание русского народа. Кубанские казаки оказались включёнными в процесс развития отечественного и европейского изобразительного искусства. В центре творческого пространства оказались скромные и отважные воины, заслужившие право на художественное увековечение.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Белецкая Е.М. Казачество в народном творчестве и в русской литературе XIX века. Тверь: Золотая буква, 2004. С. 246.

2 Бардадым В.П. Радетели Земли Кубанской: о выдающихся людях Кубани. Краснодар: Советская Кубань, 1998. С. 139.

3 Александров С.Г. Очерк Я.Г. Кухаренко «Пластуны» как этнографический источник по изучению военного искусства черноморских казаков // Кухаренковские чтения: материалы краевой научно-теоретической конференции. Краснодар: КГУКИ, 1999. С. 71.

4 Кухаренко Я.Г. Пластуны // Курень: антология кубанской литературы конца XVIII — начала ХХ вв. Краснодар: Южная звезда, 1994. С. 18.

5 Федина А.И. И.Д. Попко как этнограф // Памяти Ивана Диомидовича Попко: из исторического прошлого и духовного наследия северокавказского казачества. Краснодар: Кубанькино, 2003. С. 20.

6 Там же.

7 Чумаченко В.К. И.Д. Попко как литератор // Памяти Ивана Диомидовича Попко: из исторического прошлого и духовного наследия северокавказского казачества. Краснодар: Кубанькино, 2003. С. 30.

8 Там же. С. 32.

9 Белоусова Е.В. Поэтика повести Н.Н. Толстого «Пластун» // Проблемы исторической поэтики. 2017. Т. 15. № 2. С. 44.

10 Толстой Н.Н. Сочинения. Тула: Приокское книжное издательство, 1987. С. 140.

11 Там же. С. 121, 122.

12 Там же. С. 125.

13 Вишневецкий Н.И. Исторические воспоминания. Краснодар: Советская Кубань, 1995. С. 80.

14 Немирович-Данченко В.И. Скобелев. М.: Воениздат, 1993. С. 34, 35.

15 Гиляровский В.А. Мои скитания // Гиляровский В.А. Сочинения в 4 т. Т. I / Вступ. ст., сост. и прим. Б.И. Есина. М.: Правда, 1989. С. 17.

16 Там же. С. 170.

17 Там же. С. 171.

18 Там же. С. 176, 177.

19 Там же. С. 172.

20 Бардадым В.П. Литературный мир Кубани. Краснодар: Советская Кубань, 1999. С. 130.

21 Канивецкий Н.Н. На вершок от счастья. Краснодар: Советская Кубань. 1993. С. 59, 60.

22 Бардадым В.П. Радетели земли Кубанской… С. 181—184.

23 Орлов П.П. Сборник рассказов и статей. Екатеринодар, 1911. С. 3.

24 Там же. С. 4.

25 Там же. С. 17.

26 Хлудова Л.Н. История Кубани в произведениях живописи и графики (XV — 60-е гг. XIX в.). Дисс. … канд. ист. наук. Армавир, 2005. С. 143.

27 Махлевич Я.Л. «И Эльбрус на юге…». М.: Советская Россия, 1991. С. 74.

28 Хлудова Л.Н. Указ. соч. С. 143.

29 Фролов Б.Е. Оружие и снаряжение черноморских пластунов // Вопросы отечественной истории. Краснодар: КубГУ, 1995. С. 20, 21.

30 Тарасов Л.М. В.Ф. Тимм (1826—1895) // Русское искусство. Очерки о жизни и творчестве художников: середина девятнадцатого века / Под ред. А.И. Леонова. М.: Искусство, 1958. С. 49.

31 Садовень В.В. Русские художники-баталисты XVIII—XIX веков. М.: Искусство, 1955. С. 178.

32 Бардадым В.П. Кисть и резец: художники на Кубани. Краснодар: Советская Кубань, 2003. С. 118.

33 Фролов Б.Е. Одежда черноморских пластунов. // Вопросы отечественной истории. Краснодар: КубГУ, 1995. С. 22.

34 Он же. Казачество Кубани: военно-энциклопедический словарь. Краснодар: Платонов, 2015. С. 247.

35 Он же. Оружие и снаряжение черноморских пластунов. С. 22.

36 Фёдоров М. Поездка в Журжево // Иллюстрированная хроника войны. 1877. Т. I. № 19. С. 150.

37 Бардадым В.П. Кисть и резец: художники на Кубани. С. 33.

 

МАТВЕЕВ Олег Владимирович — профессор кафедры истории России Кубанского государственного университета, доктор исторических наук

Казаки Льва Толстого

Этот роман был прочитан в виде бесплатной электронной книги.

Рассказы Толстого о казаках — это русская версия американского жанра вестерн-романов с ковбоями и индейцами. Казаков, написанных Львом Толстым, становится, конечно, гораздо больше.

Роман Толстого рассказывает о молодом русском аристократе Дмитрии Оленине, который покидает Москву, разочаровавшись в московском обществе и в любви. Он поступает в армию курсантом, но по-прежнему сохраняет особый статус из-за своих денег и положения в обществе.На Кавказе он ф

Этот роман читался как бесплатная электронная книга.

Рассказы Толстого о казаках — это русская версия американского жанра вестерн-романов с ковбоями и индейцами. Казаков, написанных Львом Толстым, становится, конечно, гораздо больше.

Роман Толстого рассказывает о молодом русском аристократе Дмитрии Оленине, который покидает Москву, разочаровавшись в московском обществе и в любви. Он поступает в армию курсантом, но по-прежнему сохраняет особый статус из-за своих денег и положения в обществе.На Кавказе он находит свой романтический идеал идеального человека и общества в казаках, и в частности в Лукашке. Оленин ищет добро, честь, любовь и смысл жизни на фоне красивой и авантюрной обстановки Кавказа середины 1800-х годов.

В конце концов, настоящий «герой» романа состоит из гор и степей и людей, которые там живут. Толстой, как и его знаменитый американский писатель того же времени Марк Твен, оба в полной мере используют «местный колорит».» Большая часть истории обогащена романом Ерошки, старого воина-казака, который волнует Оленина рассказами о храбрости и чести, когда двое мужчин вместе охотятся и пьют по вечерам.

В конце концов, этот роман — еще один пример Толстой призывает русскую аристократию сделать из себя что-то значимое, представив казачью культуру в качестве фона для русской культуры. Два фона для Оленина, казака Лукашки, и появившегося позже русского Белецкого дают представление о возможностях того, что может стать главный герой.Оленина мы хотели бы иметь успех, но Толстой никогда не писал жанровой литературы, и он не был ограничен своим издателем, чтобы убедиться, что читатель ушел с розовым концом.

Изменение происходит изнутри наружу, и, в конце концов, мы видим казачью культуру в ее ярости, но уже под угрозой; и мы видим русскую аристократию, гнилую в своей основе, в образе Белецкого, и как читатели и дети истории, мы знаем конечные результаты этой динамики до такой степени, до которой даже Толстой был слеп.

Наслаждайтесь романом об эпохе, ушедшей в прошлое. Наслаждайтесь чистым воздухом Кавказа. Больше всего наслаждайтесь мастерской рукой Толстого, рассказывающего сказку.

Примите решение стать лучше. Тогда сделайте что-то большее, чем сидеть и пить водку. По крайней мере, это то, что я вынес из истории.

Казаки Льва Толстого

Портрет казака Александра Литовченко
Этот роман читался в виде бесплатной электронной книги.

Рассказы Толстого о казаках — это русская версия американского жанра вестерн-романов с ковбоями и индейцами. Казаки , будучи написанным Львом Толстым, становится, конечно, намного больше.

Роман Толстого рассказывает о молодом русском аристократе Дмитрии Оленине, который покидает Москву, разочаровавшись в московском обществе и в любви. Он поступает в армию курсантом, но по-прежнему сохраняет особый статус из-за своих денег и положения в обществе. На Кавказе он находит свой романтический идеал идеального человека и общества в казаках, и в частности в Лукашке.Оленин ищет добро, честь, любовь и смысл жизни на фоне красивой и авантюрной обстановки Кавказа середины 1800-х годов.

В конце концов, настоящий «герой» романа состоит из гор и степей и людей, которые там живут. Толстой, как и его знаменитый американский писатель того же времени Марк Твен, оба в полной мере используют «местный колорит». Большая часть истории обогащена романом Ерошки, старого воина-казака, который восхищает Оленина рассказами о храбрости и чести, когда двое мужчин вместе охотятся и пьют по вечерам.

В конце концов, этот роман — еще один пример того, как Толстой призывает русскую аристократию сделать из себя что-то значимое, представив казачью культуру как фон для русской культуры. Две противоположности Оленину, казаку Лукашке и появившемуся позднее русскому Белецкому, дают представление о возможностях того, кем может стать главный герой. Оленина мы хотели бы иметь успех, но Толстой никогда не писал жанровой литературы, и он не был ограничен своим издателем, чтобы убедиться, что читатель ушел с розовым концом.

Изменения происходят изнутри наружу, и, в конце концов, мы видим казачью культуру в ее ярости, но уже под угрозой. Русскую аристократию, гнилую в своей основе, мы видим в образе Белецкого; и как читатели и дети истории, мы знаем конечные результаты этой динамики до такой степени, до которой даже Толстой был слеп.

Наслаждайтесь романом об эпохе, ушедшей в прошлое. Наслаждайтесь чистым воздухом Кавказа. Больше всего наслаждайтесь мастерской рукой Толстого, рассказывающего сказку.

Примите решение стать лучше. Тогда сделайте что-то большее, чем сидеть и пить водку. По крайней мере, это то, что я вынес из истории.

Copyright 2012 Томас Л. Кеплер, все права защищены

Добрые казаки | Новая Республика


II.

НАЗВАНИЕ «КАЗАК» КАЖЕТСЯ происходит от тюркского корня, означающего флибустьер или, в более мягкой интерпретации, авантюрист. Как отдельная демографическая группа казаки выросли из движения крестьян, спасавшихся от крепостной зависимости, которые в пятнадцатом веке бежали к рекам и бесплодным равнинам Украины и юго-востока России в поисках политической автономии.Создав самоуправляемые единицы в районах, близких к общинам с преобладанием мусульман, чью одежду и внешний вид они часто ассимилировали, казаки в конечном итоге были интегрированы в российскую армию; их деревни стали армейскими аванпостами, защищающими Россию от ярости соседних чеченских боевиков. Именно в эту историю — историю замечательных, смелых, независимых людей, одетых в безвкусные черкесские костюмы, женщин, столь же самостоятельных, как и мужчин, — Толстой помещает Оленина, своего городского патриция. И для Толстого жизненно необходимо прервать свой рассказ, пока он еще не начался, — на мгновение стереть его из виду, — чтобы дать своим читателям в Москве и Петербурге географический и социологический портрет страны, с которой Оленину предстоит столкнуться. . Для таких читателей, как и для Оленина, казаки призваны нести в себе романтический магнетизм благородного примитива.

Но есть и другой, гораздо более зловещий оттенок казачьей истории, который Толстой опускает и от которого не могут уклониться позднейшие читатели, прошедшие через кровавые врата двадцатого века.Толстой видел и пережил войну. Мы тоже видели войну; но мы также видели, и многие не выжили, геноцид. У самой жестокой из войн есть причина или, по крайней мере, предлог; геноцид не претендует ни на что иное, как на жажду беспричинной бойни. И именно геноцид, надо признать, является неизбежным резонансом термина «казаки». Написав сто пятьдесят лет назад, Толстой не замечает этой геноцидной ассоциации — длинного следа казачьих погромов и резни; следовательно, казаки в его рассказе — просто обычные воины. Лукашка, молодой боец, хладнокровно расправляется с чеченским врагом; его товарищи соперничают за владение пальто и оружием мертвеца. После этого они празднуют с ведрами водки. Проблеск гуманного узнавания задевает убийцу, но быстро угасает: «Он тоже был человеком, — сказал Лукашка, видимо, любуясь мертвым чеченцем». На что товарищ-казак отвечает: «Да, но если бы зависело от него, он бы тебя не пощадил». Это язык войны, воинов, достаточно гнусный и достойный сожаления, но, тем не менее, ничего заурядного.

ТОГДА МОЖНО ДУМАТЬ, ЧТО мы знаем или хотим знать больше, чем величественный Толстой? Наряду с Шекспиром и Данте он стоит на гребне мировой литературы: кто может владеть более глубокой чувствительностью, чем Толстой, кто может знать больше, чем он? Но мы знаем больше. Сквозь мрачность времени и беспощадную сетчатку кино мы стали свидетелями неизгладимых сцен геноцида. И именно из-за этого неискоренимого современного знания о систематической резне казачья история должна теперь волей-неволей вызывать трепет и тревогу.

Перемотка вперед из 1850-х годов Толстого в 1920-е: Исаак Бабель, советский репортер, едет с красными казаками, бригадой, объединившейся с большевиками. Они надеются силой привести Польшу к коммунизму. Бабель, как и Оленин, новичок в казачьих обычаях, и он тоже очарован стойкими приверженцами природы. В своем тайном дневнике он восхищается этими искусными и бесстрашными всадниками верхом на своих грохочущих конях: «необъяснимая красота, устрашающая сила наступает…. красные знамена, сильный, сплоченный отряд людей, уверенные в себе командиры, спокойные и опытные глаза». И снова, описывая ночную картину: «Они вместе едят, вместе спят, великолепное безмолвное общество … они поют песни, которые звучат как церковная музыка в похотливых голосах, их преданность лошадям, у каждого мужика кучка-седло, уздечка, орнаментальная шашка, шинель».

города Польской Галиции, разграбление, сожжение, истязание, изнасилование, клеймение, осквернение, убийство.Они хотят убить каждого живого еврея. Бабель, еврей, который станет одним из самых известных писателей России — и которого советская тайная полиция в конце концов казнит, — скрывает свою личность: ни один еврей не может выжить, когда рядом казаки. (Моя собственная мать, эмигрировавшая из царской России в 1906 году в возрасте девяти лет, как-то шепотом с ужасом рассказывала, как двоюродный дед, схваченный казачьим набегом, был привязан за ноги к хвосту лошади; казак поскакал, а человек так стучал головой о булыжники, что череп разбился.)

ТОЛСТОЙ НЕ ДОЖИЛ ВИДЕТЬ зверств 1920 года; он умер в 1910 году и к тому времени уже давно был христианским пацифистом. Но наверняка он знал и о других подобных преступлениях. Казачьи грабежи девятнадцатого века печально известны; однако это, а также массовые убийства, которые записал Бабель, едва ли имеют какое-либо значение по сравнению с резней Хмельницкого, которая является самым кровавым пятном в казачьей истории. За один год, между 1648 и 1649 годами, под предводительством Богдана Хмельницкого казаки убили триста тысяч евреев, число которых не превышалось до прихода к власти геноцидного нацистского режима.

Все это, разумеется, не составляет фона романа Толстого. Казаки , в конце концов, это своего рода история любви: ее тема — тоска. Семнадцатый век похоронен за пределами нашей досягаемости, и уже события середины двадцатого начали отступать в забвение. Тем не менее слоги слова «казаки» и теперь сохраняют свою страшную смертоносность, и читатель нашего поколения, исторически не наивный или намеренно амнезирующий, не останется глухим к их звучанию.

Рассказы Толстого прежде всего всегда гуманны, а изображение казаков у него ярко индивидуализировано и во многом неожиданно знакомо. Их не прославляют и не унижают, и едва ли они чудовища в своих коллективных летописях; если они и идиосинкразичны, то только в смысле обычного человеческого артикля. Казаки сразу же получили признание. Тургенев, старше Толстого на десять лет, восторженно писал: «Я увлекся». Соратник Тургенева, поэт Афанасий Фет, восклицал: «Невыразимое превосходство гения!» и объявил Казаки шедевром; и так оно и остается, подтвержденное постоянством. Тогда что нам делать с тем, что мы знаем? Как относиться к Толстому, который, хотя и проникся принципами сострадания, отвернулся от того, что он знал?

III.

Ответ, я думаю, кроется в другом принципе, иногда труднодоступном. Не солипсистское кредо, изолирующее литературу от внешнего мира, а идея суверенной целостности рассказа. Подлинность в художественной литературе во многом зависит от точки зрения, поэтому следует искать не толстовское понимание шока истории; это Оленина.И несомненно, что в уме Оленина совершенно нет ничего такого, что не могло бы возбудить внимания распутного, богатого и обильно избалованного молодого человека, живущего, как и большинство молодых людей в его роде, всецело в настоящем, склонного к предрассудкам его класс и время. Толстой хочет разбудить его — не к истории, не к жалости или угнетению, а к возвышенности природного мира.

Так что давай, читатель, и ничего! Отложите в сторону мрачные требования истории, по крайней мере, на время этого легкомысленного романа. Сон в летнюю ночь не обращает внимания на испанскую армаду; Гордость и предубеждение радостно игнорирует наполеоновские войны; Казаки не запятнаны старыми ужасами. Идет буколическая басня, и Оленин скоро уступит горам, лесу, деревне, бойким юношам, смелым девицам. Его первый взгляд на горизонт — «массивные горы, чистые и белые в своих нежных очертаниях, сложная, отчетливая линия пиков и неба» — захватывает его сверх его черствых ожиданий и гораздо более искренне, чем недавние увлечения Москва: «Музыка Баха или любовь, ни во что он не верил.


Все его московские воспоминания, стыд и раскаяние, все его глупые и пошлые мечты о Кавказе исчезли навсегда. Словно торжественный голос сказал ему: «Вот началось!»… Едут два казака Их ружья в перевязях слегка подпрыгивают на спинах, и коричневые и серые ноги их лошадей расплываются — опять горы. За Тереком дым поднимается из деревни — опять горы. Терек, мерцающий сквозь бурьян, — опять горы. Из станицы выезжает воловья повозка, идут бабы, красивые девицы — горы.

И почти в одно мгновение Оленин преображается, по крайней мере внешне. Он меняет парадную городскую одежду на черкеску, к которой привязан кинжал, отращивает казачьи усы и бороду и носит казачью винтовку. Меняется даже его цвет лица, от городской бледности до румянца чистого горного воздуха. После трех месяцев тяжелой бивуарной жизни в село хлынули русские солдаты, пропахшие табаком, их присутствие и имущество навязывались противным казачьим войскам.Оленин не простой солдат, его слуга сопровождал его из Москвы, и он явно барин, который может хорошо заплатить за свое жилье, поэтому он поселился в одном из лучших помещений, остроконечном доме с крыльцом, принадлежащем хорунжий, человек застенчивый: он учитель при полку. Чтобы освободить для него место, хорунжий с семьей должен переехать в соседний дом с соломенной крышей: Оленин, как и всякий русский, поселившийся в деревне, является нежелательным посягательством. «Думаешь, мне нужна такая чума? Пуля в живот!» — кричит Старая Улитка, корнетова жена. Марьяна-дочь бросает на него молчаливые, дразнящие, враждебные взгляды, и Оленин жаждет заговорить с ней: «Ее крепкая, юношеская походка, неукротимый взгляд блестящих глаз, выглядывающих из-за края белого платка, и ее крепкая, стройная тело поразило Оленина… «Она та самая!» подумал он.» И снова:

В ТЕЧЕНИЯХ ИСТОРИИ

ТИХИЙ ТЕЧЕНИЕ ДОН Михаил Шолохов Перевод с русского Роберт Даглиш Под редакцией Брайана Мерфи Кэрролла и Графа.1362 с. 35 долл. ПОЧТИ ВСЕОБЩЕЕ мировое мнение осудило Советы за их отказ допустить открытые дебаты по центральным человеческим проблемам, столь славно трактуемым в традиционной русской литературе. Когда дело доходило до изображения любимых тем Коммунистической партии, таких как большевистская революция 1917 года и ее последствия, режим почти всегда осуществлял жесткий контроль. Следовательно, поддержка молодого Михаила Шолохова в 1920-х годах и возможная публикация его эпического романа «Тихий Дон» в 1930-х и 40-х годах стали долгожданным сюрпризом. Роман представляет собой рассказ о царской России начала 20-го века, Первой мировой войне, революциях 1917 года и последовавшей за ними Гражданской войне, которая привела к созданию СССР. Роман повествует о большинстве этих событий глазами сочувственно представленного сообщества Казаки, люди, наиболее глубоко враждебные революционерам и тем более большевикам. Чтобы Советы пришли к власти, они должны были сначала уничтожить казачью общину и все, что ей было дорого. Неудивительно, что ранние советские критики яростно выступали против количества типографских чернил, посвященных теплому эмоциональному литературному воплощению и реанимации настоящих казаков из плоти и крови.Их великолепная верховая езда, их похотливые и страстные любовные связи, их привязанность к прекрасно оживляемой и оживляющей природе и их дикое мужество в борьбе за свое место в этой природе — все эти интригующие качества казались коммунистам опасно реакционными и анахроничными. -быть строителями совершенно нового общества. Профессор Брайан Мерфи из Университета Ольстера долго и упорно работал над тем, чтобы довести до печати свою версию перевода Роберта Даглиша в одном томе, который весит почти четыре фунта! Он включает 1335 страниц переведенного текста, а также полезные примечания и библиографию, а также краткую историю и комментарии Мерфи.Это поистине гигантское и впечатляющее произведение искусства и учености. Это также полная версия текста, поскольку Шолохов, несомненно, хотел, чтобы она была опубликована; он возвращает в печать не только исключения, сделанные в разное время советскими издателями, но и заполняет пропуски, оставленные наиболее часто используемым переводом Стивена Гарри. Внимательное изучение текста показывает замечательное владение Мерфи языком, который включает в себя не только литературный русский, но и большое количество местных казачьих фраз.В прямолинейном английском языке, часто включающем в себя ритмы замечательной шолоховской прозы, переводчик максимально приближается к первоначальному смыслу и заставляет читателя так же ярко, как и автор, визуализировать дальнюю территорию. Река Дон из названия играет очень важную роль в романе. Когда Шолохов описывает разгорание незаконной любви между юным героем Григорием Мелеховым и женой его соседа Аксиньей Астаховой, страсть застигнута последствиями надвигающейся на Дону бури.Шолохов рассказывает о «Дон, взлохмачанный ветром, кидал на берегу гребнистые, частные волны». В «Дон, взъерошенный ветром» Мерфи улавливаются причастие и дактиль (одно ударное, за которым следуют два безударных), и читатель слышит эффект грома. Его фраза «швырял быстрые изменчивые волны на свои берега» аккуратно решает проблему передачи того, что буквально было бы «гребенчатыми, частыми волнами», и этот глагол как раз подходит для ритма. Такая забота и артистизм типичны для того, что он делает в этом типично длинном русском романе конца XIX века.В своем комментарии Мерфи также атакует проблему Шолохова как советского литературного и политического деятеля. Печальное дело, но факт, что тот же Шолохов, проявивший немалое мужество в юности, когда достаточно честно писал на политически опасную тему, после получения Нобелевской премии 1965 года стал малодушным. (Некоторые наблюдатели считали, что Нобелевский комитет намеренно выбрал его, чтобы уравновесить политический эффект их награды 1958 года Борису Пастернаку за «Доктора Живаго».) После того, как советское правительство приговорило Юлия Даниила и Андрея Синявского к исправительно-трудовым лагерям строгого режима только за то, что они публиковали критические рассказы и очерки за границей, Шолохов стал единственным известным русским писателем, публично поддержавшим эту акцию. Более того, он дошел до того, что сказал, что заблудших писателей следует поставить к стене и расстрелять, заявление, которое Мерфи не цитирует в своей краткой истории. Отсутствие этого отвратительного высказывания нобелевского лауреата о собратьях-писателях затрудняет для читателей настоящего тома понимание того, почему мужественная Лидия Чуковская желала Шолохову «полного бесплодия».Мерфи пишет: «Русские — твердые и верные друзья, но если они чувствуют, что речь идет о принципиальных вопросах, они могут быть и большими ненавистниками». Это сформулировано с большой точностью, на основе значительного опыта. В те времена советской цензуры , читатели Шолохова воспользовались единственным способом показать ему свою реакцию на его поступок: они отправили ему по почте более 10 000 экземпляров «Тихого Дона». ,» сбылись в буквальном смысле.За оставшиеся 18 лет жизни Шолохов почти не публиковал художественных произведений. Среди почти всех мыслящих русских репутация его была, как сказали бы его земляки, «ниже травы». Несколько десятилетий назад из разных источников доносилось обвинение в том, что Шолохов скопировал роман с рукописи, написанной казачьим офицером, погибшим в боях после большевистской революции. После событий середины 1960-х годов, описанных выше, Шолохов был настолько непопулярен среди образованных россиян, что эта история получила широкое признание, позже вновь подчеркнутое Солженицыным.Послесловие в этом томе опровергает это заявлением о том, что 2000 страниц рукописи были написаны собственным почерком Шолохова. Я тоже скептически отношусь к обвинению. Недавно в журнале американского профессионального слависта был тщательно изучен русский язык и стилистика романа. Статья написана русским славистом из Принстонского университета, человеком, у которого нет абсолютно никаких идеологических оснований любить Шолохова. Он утверждал, что в романе нет плагиата. Ясно одно: «Тихий Дон» Шолохова — роман великой силы и значения.Ирвин Вейл — профессор русского языка и русской литературы в Северо-Западном университете. Работал и преподавал в СССР/России 37 лет.

Рецензия на книгу: Мужество Джейкоба | Странствующие педагоги

Обзор книги

Мужество Джейкоба by Charles Weinblatt — это поучительная история о двух влюбленных молодых людях во время Холокоста . История захватывающая, пугающая и душевная одновременно. Письмо Вайнблатта мощное и понравится тем, кто интересуется историей Холокоста, или тем, кто просто интересуется страстной историей любви. Однако эта история чрезвычайно наглядна из-за своей темы и не для слабонервных.

Мне посчастливилось попасть к автору интервью Чарльзу Вайнблатту . Вот что он сказал…

ЗР: Как давно ты пишешь? Это всегда было вашей страстью?

CW: Я начал писать в детстве. Мне всегда это нравилось. В детстве и юности я писал рассказы и увлекался поэзией.Сегодня я пишу в основном романы и короткие рассказы (и до сих пор иногда балуюсь поэзией). Я закончил детскую книгу в ноябре и сейчас заканчиваю научно-фантастический роман. Писательство, наверное, было моим единственным умением. Я ужасен в математике и опасен в инструментах! Итак, я общаюсь с помощью историй. Конечно, у меня не всегда было время для серьезного письма. Я был администратором университета, когда мне пришлось уйти на пенсию из-за инвалидности в возрасте 51 года в 2004 году. Теперь я практически все время вынужден находиться в горизонтальном положении. Итак, я пишу. И поскольку я пишу для удовольствия, а не для того, чтобы зарабатывать на жизнь, я могу писать то, что хочу и когда хочу. Я благодарен за то, что все еще могу делать что-то полезное. Для меня большая честь знать, что многие люди прочитали мою книгу.

WE: Почему вы решили написать книгу о Холокосте?

CW: Моя мать (которой сейчас подвижной 100) родилась в России в 1909 году. В детстве она была свидетельницей жестоких нападений (погромов) на свою семью.Она может вспомнить, как казаки пытали ее дедушку только за то, что он был евреем. К счастью, в 1920-х годах она и ее ближайшие родственники бежали в Америку. Позже почти два целых поколения ее семьи были убиты во время Холокоста. Мужчины, женщины и дети исчезли в огне нацистского геноцида.
 
Когда я был подростком, я понял, что если бы я родился всего на 9 лет раньше, в Европе, меня бы тоже убили как еврея. Эта мысль осталась скрытой в моем уме. Более 30 лет я был слишком занят своей карьерой и воспитанием детей, чтобы писать об этом.Наконец, в 2004 году, когда я был вынужден уйти в отставку, у меня было время тщательно проанализировать эту мысль. Я решил начать писать. Моей первой мыслью было рассказать историю о вымышленной австрийской еврейской семье во время Холокоста. Персонажи будут вымышленными, но каждое место, куда их отправят, будет полностью реалистичным. В итоге я использовал настоящие названия улиц в Австрии, Польше и Чехословакии. Имена немецких офицеров СС иногда являются настоящими именами.Это было очень важно для меня.

Я также написал книгу, чтобы пропагандировать толерантность. Я надеялся, что кто-то может использовать книгу в качестве обязательного чтения в средней школе или колледже. Это позволит моей книге стать частью просвещения по вопросам Холокоста и ценностью разнообразия. В то же время, всякий раз, когда мы противостоим тем, кто отрицает или преуменьшает геноцид, мы посылаем миру критический сигнал. Поскольку мы продолжаем жить в эпоху геноцида, фанатизма, расизма и этнических чисток, мы должны отвергнуть нарушенную этику наших предков, иначе мы рискуем повторением ужасных преступлений прошлого.

Музеи и обязательное государственное образование являются инструментами для рассеивания нетерпимости, особенно расовой и этнической ненависти. Книги, искусство, фильмы и презентации могут подтвердить достоверность прошлого и настоящего геноцида. Они помогают рассказать истинную историю виновных в геноциде; и они раскрывают ужас, унижение и деградацию, являющиеся результатом слепой ненависти и предубеждений. Итак, важно учить о жестокости и ужасе геноцида, борясь с злобным, неточным историческим пересмотром отрицателей.Мы должны защитить уязвимые будущие поколения от совершения тех же ошибок. Мир, который по-прежнему допускает геноцид, требует этического исправления. Мы должны показать миру, что фанатизм — это неправильно; и эта терпимость — единственная надежда нашего потомства. Благодаря таким усилиям мы раскрываем истинный ужас геноцида и содействуем торжествующему духу человечества, преодолевающему предрассудки.

WE: Ваша книга очень подробная и наглядная.Почему вы решили написать книгу совершенно сырым способом?

CW: Каждый автор исторической фантастики заслуживает уважения, если он представляет правдивость исторической точности. Я восхищаюсь авторами, которые помещают читателя в эпицентр ошеломляющего события, а затем заставляют читателя затаить дыхание. Мне нравятся книги, которые заставляют мое сердце биться чаще. Итак, я бы сказал, что реализм — мой самый важный критерий. Какой цели служит обеление Холокоста? Я хотел, чтобы люди не просто понимали Холокост; Я хотел, чтобы они ПОЧУВСТВОВАЛИ это.Я хотел рассказать правдивую историю шести миллионов. По моим отзывам, читатель может «увидеть, услышать и почувствовать запах Третьего рейха». Это называлось «Выворачивание живота и разрывание сердца». Другой рецензент сказал: «И я заплакал…» Итак, я, видимо, нажал на кнопку. Именно этого хотят писатели-историки — вызвать у читателя сильные чувства к героям.

Что вы чувствуете, читая предложение «Шесть миллионов человек были убиты нацистской Германией, потому что они были евреями?»   Читаем, реагируем и идем дальше.Этого не произошло со средним читателем. Это случилось с некоторыми евреями давным-давно в далеком месте. Чтобы изменить это, сделать это реальным, я хотел поместить читателя в эпицентр Холокоста и таким образом, чтобы он чувствовал себя очень комфортно в этой роли. Итак, я создал вымышленного семнадцатилетнего мальчика по имени Джейкоб, который был глубоко влюблен в великолепную семнадцатилетнюю девушку по имени Рэйчел. Кто не может относиться к страстям юности? Эти невинные молодые люди были брошены в котел унижений, деградации, пыток и смерти.Это случилось. Это случилось с моей семьей. Тем не менее, у них хватило любви, веры и мужества, чтобы выжить. Им приходилось выживать друг для друга. Я знаю, что это произошло.

Тем не менее, в более широком смысле, геноцид может повториться, если мы не научим наше потомство терпимости. Итак, я написал Мужество Иакова не только для того, чтобы рассказать ужасную историю моего народа, но и для того, чтобы рассказать читателю о важности терпимости к другим, отличающимся друг от друга. Мы не должны ненавидеть людей, которые непохожи друг на друга.Мы должны научиться ценить их отличие.

WE: Мужество Джейкоба наполнено историей и деталями. Сколько исследований ушло на написание этой книги? Было ли исследование в основном первичным или вторичным?

CW: Что ж, я был полностью одурачен исследованием. Я думал, что, возможно, два или три месяца исследований, и я буду готов. Так получилось почти три года! В первую очередь меня привлекла история любви.Это история любви взросления; столько духовного, сколько физического. Это была любовь на века; страстный, но рассудительный, зрелый и глубокий. Однако их мечты были разрушены нацистской Германией и их сторонниками. Они были более чем уничтожены. Мои главные герои, Рэйчел и Джейкоб, переезжают из дома в гетто, в еще худшее гетто, затем в Терезиенштадт и, наконец, в Освенцим. Они видят, как умирают их близкие. Это было очень обычным явлением в жизни австрийских евреев. Каждый раз, когда они переезжали, мне приходилось исследовать место, куда они переехали.Я хотел, чтобы эта история была достаточно точной, чтобы названия улиц были такими же, как на самом деле. Так что, в некотором смысле, исследование было бесконечным. Возможно, это одна из причин длины книги. Это были шесть долгих лет жизни, медленно разваливающейся физически и эмоционально. С одной стороны, страстная любовь, потенциал красивой жизни. И тогда неизбежно плен, принудительный труд и смерть. Такова была судьба евреев Холокоста. И не только для себя; но и для их родителей и детей.Вся семья была убита. Это заставило меня сделать роман как можно более реалистичным, независимо от того, сколько исследований для этого потребовалось.

WE: Было ли трудно писать эту книгу, учитывая ваши культурные и религиозные связи?

CW: Да, писать было очень сложно. Исследование не раз доводило меня до слез. А поскольку персонажи были основаны на близких мне людях, писать было ужасно трудно.Порой это казалось абсолютно варварским и бездумным. Как люди могли делать такие вещи с другими людьми? Как мог свидетель узнать, что происходит, и отвернуться? Почему эти люди заслужили смерть? Что сделало их животными, а не людьми? Это были мои люди, моя семья. Но их историю нужно было рассказать. Если хотя бы один человек прочитает книгу и обретет терпимость, то все усилия будут того стоить. И это история любви с достойным концом. Еврейский народ подвергался гонениям, изгнанию, принуждению к рабскому труду и уничтожению практически в каждом поколении.На протяжении более 3000 лет мир пытался уничтожить эту крошечную группу евреев. Тем не менее, каждое поколение еврейского опыта сохранилось. Возможно, в этой отважной группе людей есть что-то особенное, вечное и, возможно, даже божественное. Несмотря на непрерывные попытки мира истребить их, они продолжаются. Почему?

WE: Для кого предназначена эта книга? Кто является идеальным читателем Мужество Джейкоба ?

CW: Этот роман пересекает жанры. Это историческая проза, роман, история любви, проза о совершеннолетии, литература (надеюсь) и религиозная. Вот почему я надеялся привлечь традиционного издателя. Эта книга должна понравиться широкому кругу людей, от любителей истории до поклонников любовных историй, от любителей еврейской литературы до тех, кто любит триллеры; в этом романе есть все. Jacob’s Courage обязателен к прочтению в средней школе штата Огайо. Это, безусловно, подходит для колледжа и всех взрослых.

WE: Какой совет вы можете дать тем, кто интересуется писательством?

CW: Если вы любите писать, никогда не останавливайтесь.Любой может быть публикуемым автором. Пишите от сердца больше, чем от ума. Ничего не жалей на развитие персонажа. Он захватывает вашу аудиторию. Никогда не исчезай из своей мечты. Пишите о своих чувствах больше, чем о своих действиях. Слой диалога, как вы себе представляете, если бы вы были там. Будьте честны с реальностью. Поместите себя в образ и затем спросите: «Что я вижу? Что я слышу? Что я чувствую, обоняю или ощущаю? Опишите это, и вы добьетесь успеха. Что бы ни случилось, продолжайте писать.Никогда не уничтожайте многообещающее усилие; вместо этого вернитесь к нему через год. Вы можете быть удивлены его адаптивностью. Старайтесь писать хотя бы понемногу каждый день.

Узнайте, как составить потрясающее предложение по изданию книг. Если вы пишете художественную литературу, ищите традиционного (торгового) издателя. Если вы можете продавать книги самостоятельно, подумайте о самостоятельной публикации. Узнайте, как работает этот процесс, прежде чем пытаться опубликовать свою книгу. Вам не нужен агент, чтобы опубликовать торговую публикацию; но это может помочь. Вам вообще не нужен агент, если вы публикуете самостоятельно.Смиритесь с тем, что вам придется потратить время на маркетинг своей книги, даже если вы традиционно публикуетесь. Научитесь принимать отказ. Никогда не относитесь к этому серьезно. Знайте, что существуют тысячи небольших специализированных издательств. Один из них опубликует вашу книгу и заплатит вам гонорары за ваши усилия. Ваша задача найти этого издателя. Это происходит каждый день. Это произошло со мной. Будьте готовы связаться с сотнями издателей. Это проще, чем вы думаете, с электронными представлениями. Создайте для себя авторскую платформу.Сюда входят веб-сайты, блоги, обзоры ваших книг, видеокниги, опубликованные статьи в Интернете, маркетинг в социальных сетях и все формы электронного общения. Сегодняшний издатель ищет автора с платформой. Плохая новость — для создания требуется время. Хорошая новость — в основном это бесплатно.

Ср: Большое спасибо, Чарльз. Я так многому научилась из вашей книги и интервью!

Чтобы узнать больше о Jacob’s Courage , посетите:

Jacob’s Courage: A Holocaust Love Story

Джессика Лоулор, редактор отдела путешествий и связей с общественностью Wandering Educators

Книга XIV

Резюме и анализ Книга XIV

Резюме

Толстой теперь показывает, как события 1812 года нарушают все «правила» истории, о которых пишут историки. Нации считаются побежденными, пишет он, когда захватчики выигрывают больше сражений, чем защитники, и занимают вражескую столицу.Например, французы, многократно выигрывавшие сражения, особенно Бородинское, которые затем занимают и разрушают Москву, после отступления теряют армию в 600 000 человек, не сражаясь ни в одном крупном сражении. Сами по себе победы не означают завоевания, заключает Толстой. Сила, решающая судьбы миллионов людей, заключается не в руководстве, сражениях или армиях; она лежит в духе армии. Дух русских заставляет их отчаянно бороться, чтобы одолеть врага, и они используют все средства, чтобы разгромить захватчиков.Это та часть истории, когда русские солдаты становятся партизанами и постоянно преследуют французов. Опять правила ведения войны меняются местами, пишет Толстой. Обычные боевые схемы включают массированный фронт атакующих с отступающими разрозненными группами. Однако французы отступают компактной массой, а самоуверенные русские атакующие наступают небольшими силами.

Денисов и Долохов возглавляют группу среди многочисленных отрядов «иррегуляров», которые уничтожают Великую Армию по частям. Они планируют объединить свои группы для атаки на французский транспорт.В лагерь Денисова приходит гонец с посланием от генерала. Солдат не кто иной, как Петя Ростов, ныне офицер, и он так взволнован предстоящей атакой, что умоляет Денисова позволить ему остаться. У Пети есть сильное желание быть героем, и его безрассудное поведение во время предыдущего боя чуть не стало причиной его смерти. Более чем когда-либо взволнованный появлением Долохова, Петя жаждет сразиться на стороне этого знаменитого храбростью и жестокостью героя.

Продрогший и дрожащий французский мальчик-барабанщик попал в плен к Денисову, и Петя угощает юношу теплой едой.Долохов хочет застрелить заключенного, но Денисов защищает своего подопечного. Момент дерзости Пети наступает, когда он и Долохов, переодетые французскими офицерами, проходят через вражеские порядки, чтобы разведать их расположение. Денисов рад, что мальчик благополучно вернулся, а Петя едва может уснуть от волнения следующего дня.

Перед восходом солнца казаки Долохова и банда Денисова нападают на французов. Петя скачет вперед, желая увидеть врага. В него стреляют из засады, и он умирает мгновенно.Быстрая стычка увенчалась успехом и освободила многих русских пленных. Пьер среди освобожденных.

Пьер маршировал более трех недель, терпя тяжелые лишения, в результате которых погибли две трети других заключенных. Через свое испытание он узнал, что в мире нечего бояться; человек создан для счастья, и это счастье заключается в нем самом. Излишество, а не лишение — вот сила, которая сковывает человечество. Свобода существует, когда человек узнает пределы страдания, когда он может вспомнить успокаивающие воспоминания, чтобы преодолеть физическую боль.Это чувство или избегание чувства и есть та жизненная сила, которую, как обнаруживает Пьер, может иметь каждый человек.

Платон Каратаев все слабел от лихорадки, и Пьер стал его избегать. Однажды ночью у костра он выслушал историю, которую крестьянин уже много раз рассказывал. История рассказывала о невиновном человеке, посаженном в Сибирь за убийство. Рассказывая историю своего подлога своим товарищам по казарме, старик встречает человека, совершившего настоящее убийство и умоляющего о прощении. Но когда наконец приходит помилование от царя, невинный страдалец уже мертв.Лицо Каратаева выражает восторг в конце его рассказа, и таинственный смысл этой радости наполняет радостью душу Пьера. К утру Каратаев слишком болен, чтобы двигаться, и когда несколько французских солдат приближаются к больному, Пьер обменивается последним взглядом со своим другом. Он слышит выстрел и никогда не оглядывается.

В ночь перед освобождением Пьеру снится сон, образами которого является Платон Каратаев. Жизнь есть Бог, говорит ему сон, и «любить жизнь — значит любить Бога. Самое трудное и самое благословенное — любить эту жизнь в своих страданиях, в незаслуженных страданиях.«В то утро свободы Пьера день похорон Пети Ростова.

С наступлением морозов в конце октября отступление французов принимает трагический вид. Мужчины умирают от замерзания, истощения и голода. Благодаря невероятной быстроте отчаянного бегства русским редко удается догнать своего врага. Ни одна армия не знает, где находится другая, и они часто встречаются случайно. Лидеры бегут еще быстрее, чем их люди. Все еще притворяясь, что заботятся об армии, генералы планируют сражения и отдают приказы, хотя в основном заботятся о собственном выживании.Величие Наполеона для его историков по-прежнему не умаляется, даже когда он уезжает в своей закрытой карете, закутанный в меха. Таково и величие генерала Нея, который убегает, оставив девять десятых своих людей и всю свою артиллерию. это всего лишь принять собственное ничтожество и неизмеримую малость».

Анализ

С окончательным отступлением французов, с открытием Пьером новой свободы из заточения и новой радости из страдания, Толстой подготовляет нас ко многим выводам, которые, в сущности, являются также и началом. Грядущая русская победа открывает новую главу в истории России, так же как преждевременный расцвет и смерть Пети Ростова знаменует собой новое поколение. Чуткое изображение Толстым рвения и незрелости Пети и его недавно пробудившихся симпатий к вражескому мальчику-барабанщику перекликается с ранним опытом Николая как начинающего солдата, который не может убить отдельного человека. Это повторение не только показывает течение времени и поколений, но и подчеркивает непрерывность жизни и универсальность опыта.

Поскольку она предвосхищена смертью Платона Каратаева, смерть Пети передана нам автором с тем же «бесчувствием», которое чувствовал Пьер при кончине Платона. «Бесчувствие» — это не черствость, а скорее выражение всеобщей, одинаково распространенной любви Бога. Смерть есть одно из следствий процесса роста, как будто говорит Толстой, а смерть Пети есть еще одна случайная жертва делу войны, сама по себе способ национального роста.

Сравнивая то, как приносят в жертву Петю, с тем, как Наполеон и Ней приносят в жертву своих людей ради собственных интересов, Толстой повторяет свой тезис о «ничтожестве и безмерной малости» человека. В толстовском смысле люди «неизмеримо малы» по сравнению со вселенной, частью которой они являются; в «наполеоновском» смысле они ничто, потому что они инструменты, и это заблуждение, которое допускают историки. Способность действовать в соответствии с мерой правильного и неправильного является одним из определяющих качеств человека. Когда эти стандарты приостановлены, как это происходит, когда историки воздерживаются от суждений о действиях «великих людей», человечность человека больше не существует. Толстой хочет спросить историков, почему они считают Наполеона «великим человеком», когда ему как раз не хватает именно этого определяющего качества человечности.

Аудиокнига недоступна | Audible.com

  • Эвви Дрейк начинает больше

  • Роман
  • К: Линда Холмс
  • Рассказал: Джулия Уилан, Линда Холмс
  • Продолжительность: 9 часов 6 минут
  • Полный

В сонном приморском городке штата Мэн недавно овдовевшая Эвелет «Эвви» Дрейк редко покидает свой большой, мучительно пустой дом спустя почти год после гибели ее мужа в автокатастрофе. Все в городе, даже ее лучший друг Энди, думают, что горе держит ее взаперти, и Эвви не поправляет их. Тем временем в Нью-Йорке Дин Тенни, бывший питчер Высшей лиги и лучший друг детства Энди, борется с тем, что несчастные спортсмены, живущие в своих самых страшных кошмарах, называют «улюлюканьем»: он больше не может бросать прямо и, что еще хуже, он не может понять почему.

  • 3 из 5 звезд
  • Что-то заставило меня продолжать слушать….

  • К Каролина Девушка на 10-12-19
.

Author: alexxlab

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.