Что такое эмпирия в социологии: ЭМПИРИЯ — значение слова ЭМПИРИЯ

Содержание

эмпирия и теория 1 страница

Социология Социология XX в.: эмпирия и теория 1 страница

просмотров — 259

§ 1 Развитие эмпирической социологии на Западе в 1920—1930-х гᴦ.

§ 2 Теоретическая и эмпиричен кап социология о 1940— 1960-х гᴦ. § 3. Развитие

(оцио югии па Западе в 1970—1980-х гг § 4. Современные движения и теории

а (оцнологии. § 5. Отечественная социология: от этапа к этапу

Новый этап в развитии социологии связан, во-первых, со становлени­ем и развитием эмпирических исследований, во-вторых, с появлени­ем иных направлений и теорий, в7третьих, со стремлением соединить теоретическую и эмпирическую социологию, в-четвертых, с поиском-путей ухода от классических теорий в сторону «постклассики». Хро­нологические границы этого этапа охватывают последние 80 лет XX в. В рамках рассматриваемого этапа развития социологии можно вы­делить четыре периода. Первый приходится на 1920—1930-е гᴦ. и ха­рактеризуется мощным наступлением эмпиризма.

Следующий пери­од — 1940—1960-е гᴦ. — определяется значительным усилением теоретико-методологических построений, что оказалось своеобраз­ной реакцией на доминирование эмпирической традиции. Третий пе­риод — 1970-е — середина 1980-х гᴦ.; в это время предпринимается «по­пытка, с одной стороны, соединить теоретическое и эмпирическое исследования, микро- и макросоциологию, с другой — вывести науку на новый уровень теоретическою осмысления процессов (как в реаль­ной жизни, так и в самой социологии). Наконец, в течение четвертого периода, последние 10—15 лет, обнаруживаются принципиально иные тенденции, имеющие интегративный характер. Новые движе­ния и теории в социологии дают основания говорить о начале перио­да «постклассических», а затем и «постнеклассических>> построений.

§ 1. Развитие эмпирической социологии на Западе в 1920-1930-х гᴦ.

Одна из базовых тенденций в социологии XX в. — развитие эмпири­ческой линии, под которой принято понимать исследования, связан-

Раздел I. Введение в социологию

ные со сбором и анализом конкретных социальных фактов и исполь­зованием специальных методов: опроса (письменного и устного), со­циологического наблюдения, эксперимента и др. Такие исследования стали активно проводиться в 1920—1930-х гᴦ. сначала в США, а затем в других странах. Имели место они и у нас.

Причины активного распространения эмпиризма в социологии следует видеть в развитии как общества, так и самой науки, в выходе ее на новый, более высокий уровень, приближении к зрелому состоя­нию. Развивающееся по пути экономического и социального прогрес­са общество не могло не обратиться к эмпирической социологии, ее лучшим работам, выводам, позволяющим анализировать и решать конкретные проблемы. Именно так и произошло в 1920-е гᴦ., когда при наличии разных подходов и взглядов на эмпирические исследова­ния, их задачи и предмет эти работы получили широкое распростра­нение. Исследования социологов конкретных проблем общественной жизни по-другому осветили открывающиеся возможности и общест­ва, и социологии как науки.

Нужны были новые гипотезы, подлежащие эмпирической провер­ке, и, как отклик на них, принципиально иные эмпирические исследо­вания. Первой такой работой явилась ставшая хрестоматийной пяти­томная книга Уильяма Томаса и Флориана Знанецкого «Польский крестьянин в Европе и Америке», изданная в 1918—1920 гᴦ. В этом ис­следовании на основании изучения документов, в основном личного характера (дневники, автобиографии, воспоминания, письма крестьян, эмигрировавших из Польши в Америку, и ответы им — всœего 754 пись­ма), анализируется жизнь людей в новых условиях. При этом выделя­ются несколько главных проблем: социальное счастье (базирующееся на удовлетворенности деятельностью социальных институтов и орга­низаций), взаимоотношение между полами, индивидуальная и соци­альная активность, отклонения от норм и ценностей жизни (преступ­ления, бродяжничество, проституция, алкоголизм).

В книге У. Томаса и Ф. Знанецкого очень много социально-пси­хологических аспектов, что в дальнейшем станет характерным для эмпирической социологии в целом. Оценивая значение этой «пио­нерской» работы, американский социолог Дж. Маккини отмечал, что «она знаменует собой разрыв классиков-энциклопедистов со спекулятивной социологией и вступление ее в период эмпиричес­кого развития со всœем его методическим и техническим оборудова­нием»1.

1 См Беккер Г, Бесков А Современная социологическая 1еория в ее преемственно­сти и изменении М,1961 С 643

Глава 3 Срциология XX в. эмпирия и теория 55

Эмпирическая социология вступает в полосу своего бурного раз­вития. Оно проявилось в растущем интересе к методике, технике и процедуре исследования. Казалось, социологи располагают самыми надежными инструментами для получения объективно-истинного знания. Распространению этой иллюзии способствовала проблемати­ка социологических исследований 1920-х гᴦ. в США. Приведем здесь названия лишь некоторых: «Шайка», «Гетто», «Бродяга», «Золотой берег и трущоба», «Неприспособленная девушка». Ясно, что социоло­гов (это были прежде всœего представители Чикагской школы) волно­вали вопросы городской жизни, преступности, различного рода от­клонений от принятых норм, девиантного (отклоняющегося) и делинквентиого (преступного) поведения.

Государство неĸᴏᴛᴏᴩᴏᴇ время субсидировало такие исследования, однако быстро свернуло финансовую поддержку,’ увидев в разоблачающих материалах социо­логов угрозу устоям общественного строя.

Индустриальная социология. Хоторнский эксперимент

Но помешать развитию эмпирической тенденции было нельзя. И ос­новная причина этого заключалась в выходе социологии на принципи­ально иной объект деятельности — в сферу производства. Зарождается индустриальная социология. Одним из ее основоположников и руково­дителœем эксперимента͵ положившего начало массовым исследованиям в промышленности, явился американский социолог и психолог Элтон Мэйо (1880—1949). Эксперимент получил название Хоторнского — от названия города Хоторн близ Чикаго, где располагались предприятия «Вестерн электрик компани», на которых в 1927—1932 гᴦ. проводились исследования.

Чтобы была понятнее сущность эксперимента͵ крайне важно напом­нить о господстве в то время в сфере производства концепции Тейло­ра—Форда, согласно которой человек — это придаток механизма, при­званный его обслуживать, и не более того.

На этом, собственно, базировалась поточно-конвейерная система. Именно такое представ­ление о человеке и его месте на производстве и попытался разрушить Э. Мэйо, доказывая, что иной подход сулит не только возникновение новых социальных отношений (названных им «человеческими»), но и рост производительности труда.

Последнее как нельзя более соответствовало устремлениям деловых кругов, особенно если учесть специфику этого периода — времени са­мого крупного за всю историю капитализма кризиса. Председатель правления «Дженерал фудз корпорэйшн» Кларенс Френсис так выра­зил суть нового подхода к человеку: «Люди состоят из тела, ума и души,

Раздел I Введение в социологию

и каждая из этих составных частей, особенно душа, должна быть ис­пользована для максимального увеличения производительности».

Первоначально эксперимент на заводах «Вестерн электрик» не имел никакого отношения к социологии. Речь шла о том, чтобы дока­зать справедливость гипотезы: чем лучше освещение рабочих мест, тем выше производительность труда.

При этом в ходе изменения осве­щенности в экспериментальной комнате (как в лучшую, так и в худ­шую сторону) производительность труда непрерывно повышалась. Тогда стало ясно, что дело в иных факторах, связанных не с влиянием света и цвета стен, а с отношениями между людьми в бригаде. Эти от­ношения Мэйо определил как «человеческие», поскольку они базиро­вались на стремлении людей понять друг друга. Наблюдения Мэйо показали, что члены бригады хотят быть включенными в группу и при этом чувствовать себя свободными. Желание быть включенным в оп­ределœенную общность он назвал чувством «социабильности».

Отсюда был сделан вывод о крайне важности стремиться к созданию на производстве «социабильных» образований, ᴛ.ᴇ. неформальных групп, работники которых чувствовали бы свою причастность к важ­ным решениям. Таким был один из выводов Мэйо, имевший сугубо практический характер и давший немалый экономический и социаль­ный эффект. Не менее важен был еще один вывод: руководители про­изводства должны ориентироваться не столько на выпуск продукции, сколько на человека, его потребности и интересы, стремиться удовле­творить хотя бы некоторые из них.

В конечном итоге это обеспечит эффективную деятельность производства, его социальную стабиль­ность и устойчивость общества в целом.

Итак, эмпирические исследования в промышленности показали, что социально-психологические факторы играют большую роль. Кро­ме того, они открыли широкие возможности социологии и дали тол­чок к ее активному внедрению в деятельность фирм. Появилась по­требность в новых кадрах, и американские университеты в 1930-е гᴦ. стали энергично заниматься их подготовкой. Возникла нужная, мод­ная и хорошо оплачиваемая профессия социолога.

§ 2. Теоретическая и эмпирическая социология в 1940-1960-х гᴦ.

Активизация эмпирических исследований нанесла определœенный урон теоретической социологии. Ведь данный процесс был связан с ухо­дом либо уклонением от ответов на острые вопросы широкого соци­ального звучания. Окончание Второй мировой войны и послевоенное

Глава 3. Социология XX в.: эмпирия и теория

развитие общества таких вопросов поставили более чем достаточно. Настало время, когда проблемы методологии и теории должны были занять достойное место. Большую роль в этом сыграли работы П. Со­рокина, Т. Парсонса, Р. Мертона.

Питирим Сорокин

Известный русско-американский социолог Питирим Сорокин (1889— 1968) первые серьезные труды написал в России, где жил до осœени 1922 ᴦ., пока не был вынужден эмигрировать на Запад. Работая в США, он подверг критике эмпирическую социологию за мелкотемье и неуме­ние охватить широкие социальные проблемы. Вместе с тем, занимаясь исследованиями социальной стратификации (расчленения общества на социальные группы и слои) и социальной мобиль­ности (перемещениями людей из одного социального слоя в другой, о чем в 1927 ᴦ. им была написана большая работа), Сорокин стремил­ся «вписать» их в широкие социальные структуры и рассматривать движение в обществе в связи с функционированием этих структур. Одной из них Сорокин считал социальные институты, в связи с этим не случайно обращал внимание на то, как влияют на социальную мо­бильность школа, бюрократия, армия, профессиональные организа­ции, церковь и пр.

Анализируя социальную стратификацию, Сорокин доказал, что она является постйянной характеристикой любого организованного общества. Делœение на страты (слои) есть всюду — в экономике, поли­тике, науке, культуре, образовании, в менеджменте и в банде преступ­ников. В рамках имеющейся стратификации происходит социальная мобильность, которая также выступает как естественное, нормальное состояние общества и включает в себя регулярные перемещения ин­дивидов, групп, социальных объектов из одной социальной позиции в другую.

П. Сорокин известен как автор серьезных теоретических концеп­ций, с помощью которых он стремился объяснить изменения в мире. Одна из них — концепция социокультурной динамики, другая — инте­грального типа личности и общества. В рамках первой заметно стрем­ление социолога рассматривать исторический процесс как движение типов культур, каждый из которых выступает в качестве определœен­ной целостности. Таких базовых типов Сорокин выделил три: чувст­венный, рациональный (умозрительный), идеалистический. Первый характеризуется преобладанием непосредственного чувственного восприятия действительности, второй — господством рационального мышления, третий — доминантой интуиции. Каждый из этих типов

Раздел I Введение в социологию

культуры находится в развитии и присущ человеческому обществу на различных этапах прогресса. Концепция социокультурной динамики Сорокина явилась одной из первых попыток проанализировать ис­точники и движущие силы социальных изменений и их диалектику в обществе.

Теперь об интегральной социологии Сорокина. Идея интегрализ-ма оказалась сквозной для всœего творчества ученого, коснувшись различных социальных субъектов, процессов и структур. Но наибо­лее ярко она проявилась в анализе личности и общества. «Новая ин­тегральная теория личности, — писал Сорокин, не отрицает, что человек является животным организмом, наделœенным «бессозна­тельным», рефлексивно-инстинктивным механизмом тела, но она подчеркивает, что, помимо этой формы бытия, человек является со­знательным, рациональным мыслителœем и сверхсознательным твор­цом или духом»1.

Человек интегрален, полагал Сорокин, прежде всœего по своей при­роде, которая складывается под комплексным влиянием ряда факто­ров космического, биологического, психологического, социокультур­ного характера. Для получения истины, являющейся главной целью деятельности человека, он пользуется тремя основными каналами — чувством, разумом, интуицией. В результате их интегрального ис­пользования знание о мире человека становится полным.

Что касается теории интегрального типа общества, то в ней Сорокин стремился представить свой вариант будущего. В 1960-е дт. в ряду кон­цепций конвергенции (сближения, соединœения обществ и стран с раз­личным социальным строем) она занимала одно из центральных мест благодаря реалистическому подходу к пониманию взаимосвязи раз­личных организаций и систем общественной жизни и использованию лучших достижений каждой из них в интересах человечества. В отече­ственной литературе I960—1970-х гᴦ. эта теория подвергались критике, подчас огульной и необоснованной. Между тем ряд положений, касаю­щихся действительных завоеваний человеческого общества, отражал реализм подхода Сорокина. Это, в частности, касается плюрализма форм собственности и политической структуры, стимулирования тру­да и экономической дисциплины, отношений с другими странами, спо­собов планирования и т.д. Доказательством концептуальной значимос­ти социологической теории П. Сорокина является то, что человечество пусть трудно, медленно, мучительно, но всœе же продвигается по пути интеграции.

1Сорокин П Главные тенденции нашею времени М , 1993 С

Глава 3. Социология XX в.: эмпирия и теория

Толкотт Парсонс

Послевоенный период в развитии социологии (вторая половина 1940-х — 1960-е гᴦ.) ознаменовался крупными работами еще одного «столпа» зару­бежной науки, известного американского теоретика Толкотта Парсонса (1902—1979). Из многочисленных концепций, сформулированных им, отметим прежде всœего две — теорию социального действия и структур­но-функциональный анализ. В методологическом отношении они связа­ны, причем первая является базовой. Теорию социального действия Пар­сонс стал разрабатывать еще в 1930-х гᴦ., находясь под влиянием идей М. Вебера, Э. Дюркгейма и др. В 1937 ᴦ. вышла его книга «Структура со­циального действия». В послевоенный период социолог развивал идеи этой теории.

Суть ее сводится к следующему. Любое социальное действие пред­полагает наличие, во-первых, действующего лица, во-вторых, кон­кретной ситуации, в-третьих, условий действия, состоящих из его це­ли и нормативных предписаний. Само действие, которому Парсонс придает ключевое значение, выступает как самоорганизующаяся сис­тема, обладающая символическими механизмами регуляции (языка, ценностей и др.), нормативностью (зависимостью действия от приня­тых в обществе норм и ценностей), волюнтаристичностью (независи­мостью от условий среды).

Центральное место в теории социального действия занимает поня­тие «система действия». Под ней Парсонс понимает различные уров­ни социальной реальности, определœенным образом взаимосвязанные между собой. Он выделяет четыре основные системы: социальную си­стему, культуру, личность, организм. Чтобы каждая система действия нормально функционировала, требуется «соблюдение» ею четырех условий: поддержание ценностного образца системы, интеграция, целœедостижеиие, адаптация. По существу, это инвариантный набор функциональных проблем, которые должны решаться в каждой системе и ее подсистемах.

При всœей сложности теоретических построений Парсонса в них лейтмотивом проходит главная задача социологии — исследование структур и механизмов, обеспечивающих устойчивость социальной системы. Сама социальная система выступает как структура четырех взаимосвязанных элементов: норм, ценностей, ролей и коллективных организаций. Делая акцент в структурно-функциональном анализе на первой его части структурности системы (в отличие от Р. Мертона, подчеркивавшего значимость второй стороны — функций социальной системы), Т. Парсонс опирался на доказательство ее ста-

Раздел I Введение в социологию

бильности применительно к рассматриваемым им социальным системам.

На решение этой задачи и был направлен струкгурпо-функцио-нальный анализ, в соответствии с которым общество и его подсист е-мы характеризовались с точки зрения выполнения ими определœенно­го набора функций. При этом в 1960-х гᴦ. стало очевидным, что при таком толковании социальных процессов трудно объяснить противо­речия, конфликты, дестабилизацию, многие аномальные явления.

Появилась крайне важность в углублении структурно-функци­онального анализа. В случае если позже Мертоп прибегнул к широкому ис­пользованию дисфункций (неблагоприятных последствий), яв­ных и латентных функций (осознаваемых и неосознаваемых последствий), то Парсонс искал пути усиления концепции за ее пре­делами. Так возник его неоэволюционизм, связанный со структур­ной дифференциацией общества. Под ней Парсонс понимал поэтап­ное (от примитивного состояния к современному) усложнение социальной структуры, уменьшающее стабильность общества и его подсистем. В случае если в «примитивном» обществе дифференциация отсут­ствует, то в «промежуточном» она начинает разворачиваться, но по-настоящему дает о себе знать лишь в «современном» обществе.

Три типа общества, согласно Парсоису, в процессе развертывания, перехода от одного к другому подготавливают последовательную сме­ну революций. «Промышленную революцию», дифференци­рующую экономическую и политическую системы, сменяет «демо­кратическая», разделяющая эти системы. Ей на смену приходит «образовательная революция», задача которой — отделить от социальной системы систему воспроизводства культуры.

Роберт Мертон

Идея соединœения в социологии эмпирического и теоретического была одной из центральных в работе Роберта Мертона (1910—2003) «Соци­альная теория и социальная структура» (1949). По его мнению, насту­пил «золотой век» их единства. При этом в то время Р. Мертоп скорее выдавал желаемое за действительное. Параллельному развитию эм­пирической и теоретической социологии предстоял еще долгий путь. Сам Мертон внес немалый вклад в преодоление этого параллелизма за счет своих теорий функциональною анализа и «среднею уровня».

В первой из них американский социолог формулирует теорему и основные постулаты функционального анализа. Теорема выглядит следующим образом: точно аналогично тому, как одно и то же явление может иметь многочисленные функции, так и одна и та же функция может

Глава 3. Социология XX в.: эмпирия и теория

по-разному проявляться в многообразных явлениях. Следовательно, всœе социальные явления могут подвергаться функциональному ана­лизу. Главное, чтобы объект анализа представлял собой стандартизо­ванные (ᴛ.ᴇ. типизированные, повторяющиеся) явления. К их числу Мертон относил социальные процессы, культурные стандарты, соци­альные структуры, социальные роли, групповые организации, средст­ва социального контроля и т.д.

Говоря о постулатах функционального анализа, американский со­циолог называет и характеризует три базовых. Первый «- посту­лат функционального единства общества — состоит в том, что виды социальной деятельности или элементы культуры яв­ляются функциональными для всœей социальной или культурной сис­темы. Второй — постулат универсального функциона­лизма — состоит по сути в том, что всœе социальные или культурные элементы без исключения выполняют социальные функции. Нако­нец, третий — постулат крайне важности — определяет ситуа­цию, при которой всœе эти элементы оказываются необходимыми.

Абсолютность сформулированных постулатов опровергается, по мнению Мертона, конкретными эмпирическими исследованиями многих социальных явлений и процессов. Так, постулат функцио­нального единства общества ставится под сомнение тем, что в разви­тых странах такого единства просто не существует. Это подтверждает­ся, к примеру, наличием религиозного плюрализма. Постулат обязательности может быть оспорен с помощью такого аргумента͵ как отсутствие в качестве обязательных атрибутов общества ряда соци­альных институтов. Такие институты, как семья, религия, социальная стратификация, существуют не в любом типе общества, считает аме­риканский социолоᴦ.

В отличие от Т. Парсонса, Мертон стремился акцентировать вни­мание не столько на функциях, способствующих установлению и под­держанию социального порядка, сколько на дисфункциях, создающих социальное напряжение и рождающих противоречия в общественных структурах. При этом под функцией он понимал наблюдаемые по­следствия, которые способствуют адаптации или приспособлению данной социальной системы, под дисфункцией — наблюдаемые по­следствия, которые уменьшают степень адаптированное™ системы.

Исходя из теории «среднего уровня», базирующейся на теории функционального анализа, Мертон приходит к выводу о крайне важно­сти «посредника» между эмпирическими исследованиями действи­тельности и широкими теоретическими обобщениями закономернос­тей социального поведения. Теории «среднего уровня» бывают как

62 Раздел I Введение в социологию

результатом обобщения большой группы социальных фактов, так и средством конкретизации отдельных областей социологии. В послед­нем случае они выступают как специальные социологические теории. Идеи Мертона сыграли позитивную роль в развитии западной со­циологии в 1950—1960-х гᴦ., будучи направлены против засилья эм­пиризма и ориентируя исследователœей на участие в теоретических по­исках. Этому же способствовали методологические построения П. Сорокина и Т. Парсонса — учителœей Мертона, хотя их связь с эм­пирической социологией оказалась не столь тесной, как у автора тео­рии «среднего уровня».

Расцвет и «болезни» эмпирической социологии

Мы рассмотрели наиболее значительные теоретические построения в области социологии, характерные для второго, послевоенного перио­да ее развития. Общественная потребность в знании локальных сфер социальной действительности, ее проблем, процессов, институтов и организаций, с одной стороны, и влияние идей Р. Мертона — с другой, активизировали разработку социологических теорий «среднего уров­ня», формирование и развитие многочисленных отраслей социоло­гии. Назовем лишь некоторые из них: социология труда, менеджмен­та͵ города, деревни, молодежи, досуга, образования, культуры, науки, семьи, политики, религии, языка, права, преступности, общественно­го мнения, массовых коммуникаций, медицины. В каждой из них воз­никают и множатся специальные социологические теории, призван­ные истолковать данные эмпирических исследований, а то и просто объяснить некоторые локальные проблемы и процессы.

В рамках прикладной социологии проводятся исследования, за­вершающиеся выработкой рекомендаций и созданием социальных технологий, в которых нуждаются промышленное производство, ад­министративные органы, образование, здравоохранение и др. Эмпи­рические исследования, наряду с важными и актуальными проблема­ми, касаются вопросов, не всœегда значимых с социальной точки зрения. Это вызывает неудовлетворенность в обществе, некоторые на­чинают относиться к социологии как к науке, которая якобы мало что дает, к тому же скатывается в ползучий эмпиризм и мелкотемье.

Эту тенденцию высмеял в памфлете «Зонтиковедение — новая на­ука?» американский исследователь Дж. Сомервилл. Он приводит вы­мышленное письмо некоего ученого, который уверял, что создал но­вую отрасль науки — зонтиковедение. Этот ученый будто бы обследовал Манхэттен (район Нью-Йорка) и подсчитал число зонти­ков, имеющихся в каждой семье, проанализировал их размеры и цвет.

Глава 3. Социология XX в.. эмпирия и теория

Затем он сообщил, что собирается сделать это же во всœем штате Нью-Йорк, в стране, наконец, во всœем мире. Иронизируя над эмпирической социологией, Сомервилл выводит законы зонтиковедения, к примеру «закон возрастания тенденции к приобретению зонтиков в дождли­вую погоду» или «закон соответствия цветных вариаций полу вла­дельца» (как известно, мужчины предпочитают использовать черные зонты, тогда как женщины — разноцветные). Так Сомервилл высмеи­вал мелкотемье эмпирической социологии.

Некоторые эмпирические исследования того периода оставляют смешанное чувство. Вот, к примеру, работа Ж. Фриш-Готье и П. Луше «Голубеводство у шахтеров Севера»1: эмпирическое изучение роли го­лубеводства в жизни шахтеров Северной Франции. Выполнено оно в полном соответствии с принципами и нормами социологического ис­следования, на большом и репрезентативном массиве. В книге убеди­тельно доказывается, что разведение голубей — один из любимых видов досуговой деятельности шахтеров, который позволяет им хорошо от­дохнуть, развлечься, затем приступить к работе с новыми силами. Авто­ры показывают, что голубеводство позволяет снять напряжение жизни и отношений в сфере труда, особенно такого тяжелого, как шахтерский. Рассматривается отношение рабочих к этому виду времяпрепровожде­ния, в целом весьма позитивное. Респонденты в ходе письменного (ан­кетного) и устного (интервью) опросов в большинстве своем отвечали, что за этим занятием они забывают об острых проблемах жизни, о тяго­тах подземного труда. Глядя ввысь, в небо, действительно, не думаешь о том, что происходит под землей. Так что, казалось бы, работа актуаль­на и подчеркивает значение эмпирической социологии как средства по­знания проблем, находящихся на острие жизни. Но, читая книгу, не­вольно задумываешься: неужели у шахтеров нет более важных проблем, чем разведение голубей? А куда «ушли» вопросы экономиче­ского характера, улучшения жизненного уровня? (Не будем забывать, что исследование голубеводства было проведено в 1957 ᴦ., когда и стач­ки, и забастовки имели массовый нарастающий характер.)

Наконец, возникает еще один вопрос: не выступает ли в этом слу­чае эмпирическая социология средством отвлечения от наиболее ост­рых проблем, смещения акцентов на второстепенные? Ведь, проводя исследования, публикуя свои работы, социологи тем самым привле­кают внимание к ставящимся ими проблемам как наиболее актуаль­ным. Следовательно, их подходы к определœению значимости исследу­емого материала и проблематики имеют объективные последствия.

Fnsch-GauthierJ, Louchet P La colombophihe chez le mineurs du Nord P , 1961

Раздел I. Введение в социологию

По этой причине критики «ползучего эмпиризма» и мелкотемья, а зачастую и никчемности некоторых исследований, видимо, во многом правы, ус­матривая причины этих явлений в социологии в отрыве от широких социально значимых проблем, в стремлении выдать подчас второсте­пенные вопросы за ключевые.

Завершая рассмотрение этого периода развития социологии (1940— 1960-е гᴦ.), отметим, что он был ознаменован поиском путей развития как теоретической, так и эмпирической тенденций, возможностей их «сцеп­ления». Несмотря на то что такой «механизм» не был найден и относи­тельный параллелизм теории и эмпирии, макро- и микросоциологии со­хранялся, в целом социологическая наука достигла значительных успехов и вышла на новые рубежи. Повысился ее авторитет во многих развитых странах, она окончательно утвердилась в качестве научной дис­циплины и вузовской специальности, правительства выделили финансы для ее поддержки в центре и на местах. В государственные программы со­циального обеспечения, увеличения занятости, здравоохранения, образо­вания, борьбы с бедностью, преступностью, другими аномалиями вошли выводы и рекомендации социологов.


Читайте также


  • — Суспільно-політичний устрій США на початку XX ст. Становлення двопартійної системи.

    Розвиток США у XIX ст. Війна між Північчю і Півднем(Громадянська війна(1861-1865 р.)). Війна за незалежність(1775-1783 р.). Утворення США. 3. Реконструкція Півдня (1865-1877 pp.) 1. Війна за незалежність(1775-1783 р.). Утворення США. Перша англійська колонія на узбережжі… [читать подробенее]


  • — Творческое чтение как направлениев методике сложилось к 20-м годам XX в. Сущность метода была раскрыта в книге С.И.Абакумов «Творческое чтение» (1925).

    Метод творческого чтения В начале XX в. многие передовые учителя на уроках чтения на­чали использовать активные творческие приемы работы: рисова­ние, лепку, драматизацию и др. В Программах по русскому языку, выпущенных Наркомпросом в 1920 г., был са­мостоятельный отдел… [читать подробенее]


  • — Государство США в XIX — начале XX вв.

    С конца войны за независимость в 1783 г. до начала Гражданской войны в 1861 г. территория США увеличилась в несколько раз. В ходе «индейских войн» происходил захват земель коренного населения — индейцев. В 1803 г. Т. Джефферсон за 15 млн. долларов купил у Наполеона Луизиану -… [читать подробенее]


  • — ГРАДОСТРОИТЕЛЬСТВО ЗАПАДНО – ЕВРОПЕЙСКИХ ГОРОДОВ НАЧАЛА XX ВЕКА.

    Изменения в экономике, демографии, техническом оснащении городов. Строительство железных дорог ( 344 тыс. км ж/д линий ) – в Европе милитаризация à рост пром. центров. Строительство городов – спутников, связанных экономически. Тенденция развития больших городов и… [читать подробенее]


  • — Соціологічні концепції другої половини XX ст.

    Соціобіологія Поява у 80-х роках соціобіології як нової со- і соціальний біхевіоризм ціологічної системи — помітне явище в роз­витку соціології. Суть соціобіології полягає у вивченні біологічних основ усіх форм соціальної поведінки людини. На думку одного із… [читать подробенее]


  • — РОЗВИТОК МІКРОБІОЛОГІЇ У XX СТ.

    Завдяки появі нових методів досліджень перша половина XX ст. була ознаменована відкриттями надзвичайно різноманіт­них форм, структури та типів метаболізму мікроорганізмів. У 30-і роки голландський учений А.Я. Клюйвер і представ­ники його школи в результаті досліджень… [читать подробенее]


  • — Лекция № XXXII).

    Невроз- хроническое нарушение высшей нервной деятельности, вызванное психоэмоциональным перенапряжением и проявляющееся нарушениями интегральной деятельности мозга — поведения, сна, эмоциональной сферы и сомато-вегетативной деятельности. Это психогенное заболевание,… [читать подробенее]


  • — Исследование зачатков мышления у животных-неприматов в первой половине XX века. Работы Н. Майера и О. Келера

    Л. А. Фирсов (род. 1920г.) временно проводились эксперименты для анализа орудийной деятельности (были со­зданы специальные установки, получить пишу из которых можно было только при помощи орудий — палок, выломанных в бли­жайшем лесу). Были повторены также опы­ты на… [читать подробенее]


  • — ЭВОЛЮЦИЯ ГОСУДАРСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ ФРАНЦИИ В XX В.

    Развитие политической системы Франции в XX веке происходило в условиях поляризации и открытого противостояния правых и левых сил, партий и группировок, что приводило не только к частным изменениям в политическом режиме, но и глубоким реформам государственного строя…. [читать подробенее]


  • — ЭВОЛЮЦИЯ ГОСУДАРСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ ГЕРМАНИИ В XX В.

    Военное поражение Германии в Первой мировой войне, внутренние, социальные и классовые противоречия, влияние событий в России привели к революционному взрыву в ноябре 1918 г. В результате в Германии была ликвидирована императорская власть династии Гогенцоллернов и порядка… [читать подробенее]


  • Социология XX в.: эмпирия и теория

    Социология Социология XX в.: эмпирия и теория

    Количество просмотров публикации Социология XX в. : эмпирия и теория — 776

     Наименование параметра  Значение
    Тема статьи: Социология XX в.: эмпирия и теория
    Рубрика (тематическая категория) Социология

    § 1 Развитие эмпирической социологии на Западе в 1920—1930-х гг.

    § 2 Теоретическая и эмпиричен кап социология о 1940— 1960-х гг. § 3. Развитие

    (оцио югии па Западе в 1970—1980-х гг § 4. Современные движения и теории

    а (оцнологии. § 5. Отечественная социология˸ от этапа к этапу

    Новый этап в развитии социологии связан, во-первых, со становлени­ем и развитием эмпирических исследований, во-вторых, с появлени­ем иных направлений и теорий, в7третьих, со стремлением соединить теоретическую и эмпирическую социологию, в-четвертых, с поиском-путей ухода от классических теорий в сторону ʼʼпостклассикиʼʼ. Хро­нологические границы этого этапа охватывают последние 80 лет XX в. В рамках рассматриваемого этапа развития социологии можно вы­делить четыре периода. Первый приходится на 1920—1930-е гг. и ха­рактеризуется мощным наступлением эмпиризма. Следующий пери­од — 1940—1960-е гг. — определяется значительным усилением теоретико-методологических построений, что оказалось своеобраз­ной реакцией на доминирование эмпирической традиции. Третий пе­риод — 1970-е — середина 1980-х гг.; в это время предпринимается «по­пытка, с одной позиции, соединить теоретическое и эмпирическое исследования, микро- и макросоциологию, с другой — вывести науку на новый уровень теоретическою осмысления процессов (как в реаль­ной жизни, так и в самой социологии). Наконец, в течение четвертого периода, последние 10—15 лет, обнаруживаются принципиально иные тенденции, имеющие интегративный характер.
    Размещено на реф.рф
    Новые движе­ния и теории в социологии дают основания говорить о начале перио­да ʼʼпостклассическихʼʼ, а затем и ʼʼпостнеклассических>> построений.

    § 1. Развитие эмпирической социологии на Западе в 1920-1930-х гг.

    Одна из основных тенденций в социологии XX в. — развитие эмпири­ческой линии, под которой принято понимать исследования, связан-

    Раздел I. Введение в социологию

    4 4

    I 1

    ные со сбором и анализом конкретных социальных фактов и исполь­зованием специальных методов˸ опроса (письменного и устного), со­циологического наблюдения, эксперимента и др.
    Размещено на реф.рф
    Такие исследования стали активно проводиться в 1920—1930-х гг. сначала в США, а затем в других странах. Имели место они и у нас.

    Причины активного распространения эмпиризма в социологии следует видеть в развитии как общества, так и самой науки, в выходе её на новый, более высокий уровень, приближении к зрелому состоя­нию. Развивающееся по пути экономического и социального прогрес­са общество не могло не обратиться к эмпирической социологии, её лучшим работам, выводам, позволяющим анализировать и решать конкретные проблемы. Именно так и произошло в 1920-е гг., когда при наличии разных подходов и взглядов на эмпирические исследова­ния, их задачи и предмет эти работы получили широкое распростра­нение. Исследования социологов конкретных проблем общественной жизни по-другому осветили открывающиеся возможности и общест­ва, и социологии как науки.

    Читайте также


  • — Часть V. КОРЕЯ В XXI ВЕКЕ

    Предлагаемый читателю раздел является во многом эксперимен­тальным. Со времени издания «Курса лекций по истории Кореи» про­шло уже более 5 лет. Кроме того, в Курсе специально не описывались события корейской истории после 2000 г. Несмотря на то, что в сравне­нии с… [читать подробнее].


  • — Часть V. КОРЕЯ В XXI ВЕКЕ

    Предлагаемый читателю раздел является во многом эксперимен­тальным. Со времени издания «Курса лекций по истории Кореи» про­шло уже более 5 лет. Кроме того, в Курсе специально не описывались события корейской истории после 2000 г. Несмотря на то, что в сравне­нии с… [читать подробнее].


  • — Тема 7. Россия и мир в XX веке.

    1. Началом первой революции в России стало: А. «Кровавое воскресенье»; Б. издание Манифеста 17 октября; В. Московское вооруженное восстание. 2. Автор Манифеста 17 октября 1905 г.: А. Витте С.Ю.; Б. Столыпин П.А.; В. Николай II. 3. Манифест 17 октября 1905 г. способствовал: А…. [читать подробнее].


  • — ТЕМА 16. АВТОРИТАРНЫЙ РЕЖИМ В СССР В 50-60 ГГ. XX В. ПОПЫТКИ ЛИБЕРАЛИЗАЦИИ

    ПЛАН СЕМИНАРА 1. Политическое развитие страны в послевоенный период. Усиление бюрократизации партийно-государственного механизма. 2. Экономические реформы постсталинского периода, их не­последовательность и незавершенность. Библиографический список … [читать подробнее].


  • — Сравнительно-историческое исследование в исторических теориях XVIII-XX вв.

    Мы условились, что нас интересует сравнительно-историческое исследование как метод построения метанарратива. По этой причине мы не будем возвращаться к историческим трудам эпохи Просвеще­ния, задача которых была дать нравоучительные примеры и посему «события и деяния»… [читать подробнее].


  • — Русская монетная система в XVIII — начале XX в.

    Денежная реформа Петра I. Конец XVII в. характеризуется кризисным состоянием монетного дела и денежного обращения. Копейка, представлявшая практически единственный номинал денежной системы, стала к этому времени чрезвычайно легкой монетой (последний раз ее вес был понижен… [читать подробнее].


  • — Русская метрология XVIII–XX вв.

    Так как к началу этого периода русская система мер в основных своих чертах уже сложилась, основной задачей стала унификация мер и их уточнение, а также организация специальной службы надзора в области метрологии. В 1753 г. были ликвидированы внутренние таможни, что… [читать подробнее].


  • — Россия на рубеже XIX – XX вв.

    Николай II (1894-1917) унаследовал отцовский престол в очень непростое время. Россия на рубеже XIX – XX вв., казалось, вся была соткана из противоречий. Успехам экономики противоречила отсталая с европейской точки зрения система государственного управления, свобода… [читать подробнее].


  • — Россия в конце XX – начале XXI века.

    СССР проводил единую политику, подкрепленную монолитной идеологией и защищал свои интересы на мировой арене. Планы его расчленения вынашивали и враги и союзники. Стремясь сохранить рычаги управления, Б.Н. Ельцин предложил национальным окраинам брать власти столько,… [читать подробнее].


  • — Российской империи в конце XIX — начале XX в.

    Реформы 60 — 70-х гг. XIX в. открыли для России возможность перехода от традиционного общества к индустриальному, капиталистическому, основанному на частной собственности, рыночной экономике, пар­ламентской демократии. Однако этот процесс проте­кал в огромной евроазиатской… [читать подробнее].


  • Sociology in Russia


    Поле Социологии в Современной России: Дилемма Автономности и Ангажированности в Свете Наследия Перестройки

    А. Г. Здравомыслов

    (Авторизированный вариант статьи, опубликованной в журнале «Общественные науки и современность». 2006. № 1. С. 5–20. Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ. Грант № 03-03-00073а.)


    Поле социологии

    При изучении истории любой из гуманитарных дисциплин, будь то философия, литература, психология, социология, в определенном смысле – экономическая наука, исследователь зачастую исходит из той предпосылки, что предметная область соответствующей области знания остается более или менее однородной. Из этой предпосылки вытекает и метод изложения соответствующей области знания: своего апогея эта область достигает в трудах классиков, набор которых остается более или менее постоянным. Созданные классиками парадигмы остаются неизменными. Дальнейшее развитие дисциплины рассматривается лишь как распространение соответствующей области знания через систему образования и как уточнение парадигмальных положений применительно к некоторым частным вопросам.

    В числе современных авторитетов в области социологии первые места занимают М. Вебер, Э. Дюркгейм, в некоторых случаях в этот ряд включается и имя К. Маркса. При этом метафизический смысл социологии остается неизменным: социология выступает как макросоциология, представляющая широкий взгляд на общество и на те проблемы, которыми оно живет. Следовательно, в этой интерпретации социология обладает мировоззренческими функциями. Кроме того, уже на более низком уровне (как совокупность теорий среднего уровня и прикладных направлений) она обладает четко выраженными менеджериальными функциями («поставляет информацию, необходимую для управления обществом в целом или отдельными его подсистемами»). Будучи обращенной к индивиду, социология помогает сформировать ценностные ориентации, содействовать рационализации жизненных выборов. Благодаря последнему обстоятельству социология выступает средством воспроизводства (или отвержения) существующих отношений. Главное в таком понимании предмета социологии состоит в том, что предмет дисциплины рассматривается как более или менее стабильный. Это каркас системы, которая сама по себе достаточно устойчива и которая воспроизводится в основном массиве учебных курсов, в тематике статей в ведущих социологических изданиях, в тематике защищаемых диссертаций [1].

    В очерченном выше взгляде на предмет социологии опускается один весьма существенный момент. Суть его состоит в изменении самого смысла того, что называется «социологией» – то есть «наукой об обществе». Если внимательно присмотреться к тому словоупотреблению, с которым мы сталкивались на протяжении социологической биографии шестидесятников, то легко заметить, что одно и то же слово скрывало в самом себе весьма разное содержание. А от того, какой из смыслов принимается за основной, зависит и содержание всех остальных дискуссий, разворачивающихся в поле социологии.

    Стоит остановиться на базовых составляющих смысла социологии. Во-первых, что есть общество? Система надличностных отношений, не сводимая к индивидуальным действиям, или совокупность (сумма) индивидов, наделенных биологическими и социальными стремлениями? Во-вторых, что есть знание об обществе, и каково соотношение между социальной теорией, социальным мышлением и социологией? Что такое самосознание общества, на формирование которого социология имеет определенное притязание? Где расположен орган самосознания и как этот орган соотносится с «государством», «гражданским обществом», «совокупностью ученых мужей», называющих себя социологами и предлагающими от лица «своей науки» или более широкого комплекса социальных и гуманитарных наук способы осмысления общества [2] ? А может быть, этот орган самопознания заключается в совокупной продукции средств массовой информации или в результатах систематически организованных опросов (мониторинга) общественного мнения? Или избранные мужи на основании демократических и нефальсифицированных выборов получают наибольшее право говорить от имени общества, представлять его и объявлять именно себя экспертами во всех насущных социальных проблемах?

    Этот поворот в сторону онтологического и гносеологического содержания исходного термина вынуждает нас отказаться от широковещательных притязаний относительно знания общества в целом неким абстрактным разумом и остановиться более детально на частных вопросах изменения и формирования поля социологии. Мы избираем понятие поля социологии как гораздо менее определенное, чем понятие «предмет социологии».

    Каково соотношение понятий «поле социологии» и «предмет социологии»?

    И эта неопределенность позволяет нам остановиться на подвижности, изменчивости границ и содержания той области знания, которой мы в настоящее время заняты. Мы с глубоким уважением воспринимаем идеи автономности социологического знания, поскольку вся жизнь была связана с созданием профессии. Но вместе с тем мы пережили те взаимодействия социологии и власти, социологии и культуры, социологии и реальной экономики, без которых не происходило ни одно движение социологической мысли. Несомненно, что социология есть форма самопознания общества, и, следовательно, она представляет собою тот ресурс изменений общественной жизни и общественных институтов, который сосредотачивает в себе способы рационального осмысления социальных проблем.

    Однако сами эти формы самопознания радикально менялись в ходе революций и реформ, войн и перемирий, модернизаций и трансформаций, переживаемых самим обществом. Вступление в каждый новый этап означало необходимость нового взгляда общества на самое себя. А это значит, что социология и социологическое мышление приобретали новые параметры в своем собственном содержании. Так, современное понимание социологии включает не столько представление об обществе, сколько представление о социуме – то есть о тех компонентах общественной структуры, с которыми данный индивид непосредственно соприкасается. Кроме того, необходимым компонентом современного понимания предмета является представление о микросоциологической революции – о том, что фокус социологического знания все в большей мере концентрируется на проблемах построения личностного мира, не сводимого к групповым или институциональным классификациям [3].

    Рассматривая расширение поля социологии, констатируя все большую прозрачность границ и новую расстановку акцентов в определении предмета дисциплины, следует предостеречь наших критиков от упрощения, при котором зависимость социологии от политики была бы интерпретирована в том смысле, что политика задает рамки социологии. Да, социология в России даже в своих первоначальных формах была всегда весьма политизированной областью знания. Однако ангажированность по отношению к политике далеко не всегда является препятствием развития общественного самосознания. Наоборот, именно в этом качестве общественного самосознания социология не может обходиться без известной доли ангажированности, заинтересованности в делах общества. Достаточно вспомнить А.И. Герцена – мыслителя, который первым в Х I Х веке представил развернутую картину жизни и российского, и европейского общества [4].

    Понять такое общество, как Россия, возможно только на основе ее собственного исторического развития, ибо отношения и взгляды людей на самих себя и на жизнь общества не уходят в прошлое бесследно. Они живут в каждом новом поколении, приспосабливаясь к инновациям современности, перерабатывая для себя новый – свой собственный – исторический и жизненный опыт, опираясь на тот инструментарий и аппарат понимания, который был создан в культуре предшествующими поколениями людей, предшествующими формулами языка, на тот словарный запас, который уже находится в обращении. В этом одна из кардинальных дилемм социального мышления: оно не может освободиться от сложившихся форм мышления в тех же масштабах и темпах, которые сопряжены с изменением жизненных практик. И в то же время она не может существовать без постоянного обновления того, что называется социологическим дискурсом.

    Поэтому социология представляет собою поле теоретической деятельности, на котором сталкиваются старые и новые представления о жизни людей и социума. Столкновение позиций стимулирует поиск аргументов, которые, как предполагается, опираются на прочное основание эмпирического знания. И создание этой эмпирической базы, как и её интерпретация, входит в круг социологических задач. Специфика социологического мышления состоит как раз в постоянном движении от теоретических постулатов и предположений к фактическому материалу, а затем вновь к восхождению от эмпирического знания к построению теории. Социология – это постоянный дискурс, в котором общество (в лице социологов) осмысливает вызовы современности. Но осмысление вызовов нельзя смешивать с самой реакцией общества на эти вызовы, которое относится к иной сфере деятельности – к политике и использованию власти.

    Социология создает мыслительный аппарат – специализированный язык – обеспечивающий дискурс по поводу этих вызовов. Это касается как новой, так и традиционной проблематики дисциплины, как фундаментальных вопросов социологической теории, так и злобы дня. Речь идет о проблемах глобализации и мультикультурализма, демократизации и авторитарности, терроризма и практик насилия, открытости современных обществ и их культурной обособленности, преодоления границ и наличия языковых барьеров, преодоления массовой нищеты и достижения невиданного в прежние времена роста потребностей и форм потребления, столкновения государственных, классовых, социальных интересов и необходимости выработки ценностного согласия как условия мирного разрешения вновь и вновь возникающих конфликтов. Вместе с тем каждый участник этого дискурса представляет в нем собственную точку зрения, опирающуюся не только на владение этим языком, но и на свой собственный жизненный опыт, который является, по сути дела, интимным источником теоретизирования, по крайней мере, в области социологии.

    Опыт поколений

    Историю нашей области знания, так же как и историю нашей страны, невозможно представить себе на основе образа восходящей прямой. С какой бы точки не начинать рассмотрение проблемы становления поля социологии, везде мы встречаемся с рытвинами и ухабами, как и на наших дорогах. Эти рытвины и ухабы определяются главным образом политической ситуацией, весьма радикальными изменениями политического климата в стране. Именно поэтому ставить вопрос об автономности социологического знания применительно к российской ситуации в тех же формах и в той же степени, как, например, во Франции или США, нам представляется не вполне уместным.

    Наше поколение социологов – формировалось как поколение людей, несравненно более политически ангажированное, нежели поколения наших сверстников в более благополучных странах. Основную подготовку мы прошли в послевоенный период (!) в идеологически ориентированных вузах и не на социологических факультетах и кафедрах, которых тогда еще просто не существовало. Их еще предстояло создать, и при пассивном отношении к делу такое введение в систему образования было бы просто немыслимо! Многие прошли школу комсомольской и даже партийной работы. В то же время это были активисты, пользовавшиеся доверием партийных организаций. Не случайно один из нас бросает о себе фразу: «Я был хунвейбином!», а другой рассказывает о занятном эпизоде вербовки в «стукачи», от которой, впрочем, ему хватило мужества отказаться с наступлением хрущевской оттепели. Ангажированность, как я ее понимаю, предполагала самостоятельность политического мышления, самостоятельность собственного выбора на предлагавшиеся подчас весьма сложные ситуации. По этому поводу некоторые из наших молодых коллег позволяют себе усмехаться. Но ведь каждое поколение строит свою судьбу в тех рамках, которые задаются наличными общественными и политическими отношениями, сложившейся системой институтов [5]. Опыт каждого из поколений включал решение самых разных задач и, как правило, ответ на мобилизацию своим активным или пассивным участием. Поколения, родившиеся в годы коллективизации, в предвоенные и в военные годы, не были созидателями советского общества. Они были его собственным населением, связанным кровно с уже утвердившимися социальными структурами. Проблема массовых репрессий касалась, главным образом, поколения их предков. И степень жертвенности и опасности во многом определяла различие мировоззренческих позиций [6].

    В послевоенном поколении лояльность по отношению к сталинскому режиму была главным условием получения высшего образования и вообще какой-либо научной и исследовательской деятельности. Этот режим опирался на довольно стройную систему теоретических постулатов, которая поддерживалась и охранялась государством и его карательными органами. При этом в системе образования сталинская версия марксизма-ленинизма преподносилась как откровение, сомнение в котором было просто бессмысленным. Сомнение в коллективизации, в правильности политического курса партии, в величии вождя было чревато исключением из университета, тюрьмой и ссылкой. Усвоение этой системы постулатов для каждого отдельного учащегося выступала как основание жизненных ориентиров, то есть была по сути дела предпосылкой нормальной социализации. С помощью этой системы воспроизводилась определенная картина взаимоотношений личности и общества, доказывался приоритет общественного начала перед индивидуалистическим и личным, прививались идеи освобождения людей труда от эксплуатации, построения общества социального равенства, гуманизма, воспитания всесторонне развитой личности, распределения по труду, а в перспективе – «по потребностям». Все эти положения выдвигались в качестве основ ценностно ориентированного сознания человека советского. Эта система ценностей отвергала стяжательство и равнодушие, презрение к труду и людям труда, демонстративное потребление, расовые и националистические предрассудки как антиценности, с которыми все общество было призвано вести борьбу.

    В то же время официальная доктрина не позволяла воспринимать общество в его многомерных характеристиках. Исследования девиаций различного толка, причин преступности и бюрократизма, реального социального неравенства и более всего механизмов функционирования власти было под запретом [7].

    60-е годы – создание ресурса перестройки

    ХХ съезд партии (февраль 1956) пробил первую брешь в апологетическом стиле социального мышления. Именно период оттепели характеризуется восстановлением в советском обиходе термина «социология». Речь шла не только о термине, но и о создании первых гласных институтов, задача которых состояла в производстве социологического знания. Разумеется, как научный, так и, тем более, политический плюрализм в то время еще не мог быть принят. В методологическом плане основания социологического знания ориентировались на освоение ранних работ Маркса, на идею «восстановления ленинской интерпретации марксизма». Влиянием стали пользоваться зарубежные марксисты, например, А. Грамши как выдающийся политический мыслитель ХХ столетия. И все же в философской и социологической литературе того времени возникла острая дискуссия о соотношении исторического материализма (марксистской философии истории) и социологии. (Кем была эта дискуссия начата, спровоцирована? Сторонниками «тождественности» или «автономии»?)

    «Правое крыло» допускало термин «социология», но вместе с тем настаивало на тождественности социологии и исторического материализма. Противоположная позиция состояла в автономизации теоретического содержания социологии. Социология рассматривалась здесь как эмпирическая наука (строящаяся на «фактах», а не на философских предпосылках, каковы бы они ни были), стоящая «над обществом» (то есть производящая факты на основе собственного – неидеологического – понимания эмпирии), вооруженная количественными методами, опирающая на методологию системного анализа [8].

    Промежуточная позиция состояла в разделении гносеологических функций исторического материализма и социологии. Исторический материализм рассматривался как марксистская философия истории, теория общественно-экономических формаций и учение о движущих силах общественного развития. Социология трактовалась как эмпирическая наука, ориентированная на исследование социальных проблем. Она должна была опираться на исторический материализм для обоснования своих исследовательских намерений, а также использовать именно эту систему отсчета для интерпретации полученных данных. В этих пределах и в этом качестве социология претендовала на ограниченную автономию.

    Рассмотрим в этом контексте содержание настольной книги каждого социолога 60-х годов «Человек и его работа» [9]. Во-первых, замысел работы формулируется авторами на основе марксистской платформы. Исходным текстом выступает тезис из «Критики Готской программы» о превращении труда в первую жизненную потребность [10]. Во-вторых, нас интересовали препятствия на пути осуществления этой тенденции. В-третьих, мы ставили перед собою задачу измерения расстояния до цели. При этом выдвигались две конкурирующие гипотезы. Первая состояла в том, что главным препятствием выступает состояние материально-технической базы советской экономики. Чтобы труд превратился в первую жизненную потребность, он сам должен быть преобразован с точки зрения его реального содержания – лучшее техническое оснащение трудовой деятельности создает большую заинтересованность в работе. Такова была верифицируемая гипотеза исследования. Именно в этой связи в исследовании осуществляется районированная выборка шести профессиональных групп, отличающихся друг от друга характером и содержанием трудовых операций, которые диктуются уровнем применения механизации и автоматизации производства.

    Вторая гипотеза состояла в следующем. Авторы не сомневались в том, что «распределение по труду» является принципом организации труда в современном им обществе, и в то же время они понимают, что этот принцип не реализуется на практике. Именно это обстоятельство – недостаточное внимание к теории в практике организации труда и распределении – представлялось вторым из основных препятствий в осуществлении перспектив социального развития общества.

    Охарактеризованные гипотезы, как очевидно, методологически опираются на марксистскую систему мышления. Однако методы проверки этих гипотез включали использование методик, разработанных в западной, прежде всего, американской социологии. В соответствии с правилами эмпирической социологии мы операционализировали само понятие «отношение к труду», разложив его на три составляющие: отношение к работе, отношение к профессии и понимание социальной значимости труда. Анкета, проведенная среди 2665 молодых рабочих ленинградской промышленности, была составлена с учетом этих параметров отношения к труду, что позволило решить две базовые задачи: сравнения показателей удовлетворенности работой, профессией и понимания смысла трудовой деятельности в группах, различающихся между собою по характеру и содержанию труда, и, кроме того, сопоставить эти показатели отношения к труду в зависимости от уровня заработной платы. Кроме того, была разработана методика выявления роли различных составляющих рабочей ситуации в формировании отношения к работе в рамках однородных по содержанию труда групп.

    Попробуем подвести итог этому исследованию с точки зрения автономности профессиональной деятельности и политической его ангажированности. Несомненно, что в лице лаборатории социологических исследований мы имели автономную профессиональную структуру. Мы сами определили тематику исследования, разработали исходные гипотезы, разработали инструментарий с учетом мирового опыта. Сами собрали материал, осуществили его анализ и представили нарождающемуся социологическому сообществу в стране и одновременно – международному сообществу. В результате мы получили достаточно широкое признание. Несмотря на марксистскую теоретическую базу (а, может быть, и благодаря этой базе), эта работа не была «политически ангажированной» в смысле догматизированной тупости и апологетики сложившихся властных отношений. Она не работала и на оправдание сложившейся политики в сфере труда и производства. В ней были выявлены, по меньшей мере, два узла накапливающейся неудовлетворенности трудом: значительное распространение неквалифицированного физически тяжелого труда, деформировавшего личностные интересы, воспроизводящего многообразные формы девиантного поведения. И второй источник неудовлетворенности состоял в сложившемся зазоре между требованиями производства к рабочему и его собственными притязаниями, определявшимися ростом образования потенциального и реального работника.

    В книге впервые был эмпирически зафиксирован уровень удовлетворенности-неудовлетворенности трудом у рабочих в промышленности, характерный для советского общества начала 60-х годов. При этом в ходе аналитической работы было предложено весьма оригинальное обоснование собственно социологического подхода в изучении отношения к труду. А именно, было предложено разделение факторов, гипотетически влияющих на отношение к труду, – на факторы общесоциетальные и специфические. При этом к общим факторам мы отнесли все те обстоятельства, которые имели идеологический смысл: например, общественная собственность на средства производства. Мы заявили, что эти факторы нас в рамках данного исследования не интересуют, поскольку они касаются в равной мере всех членов общества. Иное дело – факторы специфические, связанные с реальным разделением труда в сфере промышленного производства или организации зарплаты. Именно последние и стали предметом изучения, что по сути дела предоставляло важные аргументы в пользу изучения широкого круга социальных проблем. Задача такого рода исследований, опирающихся на богатый и систематизированный материал, состояла в том, чтобы сопоставить между собой идеологические формулы оценок тех или иных жизненных реалий и восприятие этих реалий на уровне массового или группового сознания [11].

    В этом же направлении работали и иные вновь возникавшие группы, позиционирующие себя в формирующейся социологической профессиональной сфере. С одной стороны, социологические коллективы возникали как некие острова не только в Москве и Ленинграде, но и по всей стране – Новосибирск, Пермь, Владивосток, Таллинн, Тбилиси стали вторым эшелоном профессионализации социологии. С другой стороны, формировалась неформальная сеть общения, основными составляющими которой были конкретные персонажи: Г. М. Андреева, Б.А. Грушин, Ю.А. Замошкин, И.С. Кон, Н.И. Лапин, Ю.А. Левада, Г.В. Осипов, З.И. Файнбург, В.Н. Шубкин, позже Т.И. Заславская. Значительная часть этих социологов первого поколения обладала, наряду с индивидуальным талантом, влиятельным социальным капиталом: возможностями работать с учениками и последователями. Ситуация в этой среде была проникнута взаимопониманием и взаимной поддержкой. Так, Г.М. Андреева стала первым заведующим кафедры методики и техники социологических исследований на философском факультете МГУ. Общая идеологическая платформа, озвученная в некоторой совокупности текстов, состояла в обособлении от мира официальной философии (что вовсе не означало обособления от марксизма) и в непременной квантификации исследовательского процесса. Третий объединяющий момент состоял в открытости по отношению к миру, которая не была стеснена соображениями конкуренции в своей среде. В это же время были серьезно расширены возможности профессионального общения с социологами США, Франции, Польши, Болгарии и других стран.

    Обозначенная выше сеть характеризовалась определенной структурой. Думаю, что не ошибусь, если обращу внимание на двоецентрие в масштабах страны: ленинградская группа выступала в качестве производителя идей – замыслов исследований и методических разработок. Московская группа была более разнообразна, и в основном была признана в качестве организационного центра, поскольку она была ближе к общесоюзным центрам принятия решений по поводу науки в целом. Ближе, в данном случае, означало не только расстояние между Волхонкой и Старой площадью, но и устойчивые связи с работниками аппарата ЦК КПСС, поддерживавшими или содействовавшими восстановлению социологической культуры.

    В конце 50-х – начале 60-х годов происходит кристаллизация исследовательских интересов в таких областях, как изучение социальных проблем труда [12] , выявление закономерностей динамики социальной организации [14] , понимание взаимоотношений между индивидом, социальной группой и личностью [15] , постановка вопроса о роли общественного мнения и массового сознания [16] , восприятия официальной пропаганды [17].

    Можно ли выделить какие-либо общие черты в сложившихся подходах?

    1. Прежде всего, отвращение к общефилософской риторике об обществе вообще, о самодвижущихся формациях, и в противоположность этому – концентрация внимания на отношениях «коллектив – личность», поворот к исследованию реальных интересов людей и групп.

    2. Во-вторых, научная смелость, как в постановке вопросов, так и в поисках ответа на них. Некоторые авторы (Б. Грушин) отказывались от ссылок на работы классиков, другие использовали эти ссылки в качестве общих формул, требующих верификации. Таким образом осуществлялось сопоставление идеологических оценок и реального положения дел в обществе. Такой метод означал выработку умения «пройти на грани дозволенного». В то же время социологи получали данные, указывавшие на необходимость коррекции идеологических оценок.

    3. В-третьих, стремление выйти на мировой уровень развития, благо определенные возможности открывались в связи с хрущевской оттепелью и включением советской социологии в систему мировой социологии, прежде всего благодаря участию в работе международных социологических конгрессах.

    4. В-четвертых, стремление осмыслить до конца те вопросы, которые возникли на основе документов и материалов ХХ съезда партии. Доклад Хрущева, над которым работало все Политбюро, при всей кричащей остроте приведенных фактов не содержал теоретического объяснения этих фактов. «Культ личности» стал как бы конечной теоретической формулой. Он рассматривался в рамках отклонения от подлинного марксизма. В силу этого обстоятельства при обращении к этим материалам возникало ощущение недосказанности, которое открывало перспективы разрушения установленного консенсуса. Вопрос о более глубоких основаниях этого культа, включая общий уровень политической культуры в стране, необходимость подготовки к войне и сами последствия победы, оставался открытым [18]. Недодуманные вопросы превращались в темы внутренней работы. И здесь каждый шел уже своим путем.

    5. В-пятых, опора на марксизм, в особенности на ранний марксизм. Восстанавливаемый образ Маркса оставался своего рода символом интеллектуального бесстрашия, глубокой эрудиции и свободы мысли [19] , а сталинская версия марксизма представлялась весьма ущербной и убогой, рассчитанной на малограмотные слои населения.

    Подавляющая часть интеллигенции рассматривала подлинный марксизм как решающее средство понимания действительности. Вот как об этом писал Г. Батыгин: «Уходя корнями в интеллектуальную традицию Просвещения и обнаруживая глубокое сходство с великими социальными учениями Х I Х века, марксизм обладает огромным объяснительным потенциалом. Ясность и логическая стройность его категориальных схем удивительным образом совмещаются со способностью к версификации. Этим, вероятно, объясняется и многообразие “авторских” исследовательских программ и концепций, разрабатывавшихся в рамках доктрины. Поэтому советский марксизм – не столько доктрина, сколько эзотерический код, значения которого зависели от интерпретативной позиции автора. Этот код мог успешно использоваться и в качестве средства для воспроизводства альтернативных марксизму идей» [20].

    Но обозначенные выше свойства и качества интеллектуальной деятельности представлялись крайне опасными тенденциями для определенной части партийного аппарата. От всех этих инноваций исходило неопределенное ощущение угрозы. Это с очевидностью выявилось в 1968 году. В то время как в европейских странах и США этот год характеризуется студенческими революциями, породившими спрос на новые формы социологического мышления, «социалистический лагерь» переживал серьезный идеологический и политический кризис. Старое руководство одной из стран – Чехословакии (А. Новотный) – не справилось с требованиями обновления социализма в гуманистическом направлении, и новое руководство (А. Дубчек) пошло по пути такого обновления, к которому руководство остальных стран Варшавского договора просто не было готово. В августе 1968 года войска этих стран были введены в Чехословакию с единственной целью – сменить политическое и идеологическое руководство страны. Кризис был разрешен, вернее, отложен еще на двадцать лет [21] ! Естественно было предположить, что и в СССР могут повториться аналогичные события. В целях их предотвращения и была организована перетряска Института социологии АН.

    Этот поворот не был связан с репрессиями сталинского типа. По отношению к уже сформировавшейся группе социологов был применен чисто эмпирически метод «управления конфликтом». Почти все шестидесятники получили некоторые дивиденды в личном плане. Так, именно в конце 60-х – начале 70-х годов они защищают докторские диссертации, становятся профессорами (но без кафедр). И в это же время происходит обновление кадров в ИКСИ АН.

    В самом конце 60-х годов организовано обсуждение лекций Ю.А. Левады, которое, по сути дела, означало решающую веху в переломе ситуации в советской социологии. А.М. Румянцев и Ю.А.   Левада стали символическими фигурами, не поддерживаемыми партийным руководством. М.Н. Руткевич, Т.В. Рябушкин [22] , В.Н. Иванов – символизировали противоположную ориентацию – сохранения той социологии, «которая нам нужна». Общая установка ЦК КПСС и АОН при ЦК КПСС, вытекающая из обсуждения лекций Левады, может быть сформулирована следующим образом: социология должна быть на привязи; она не должна касаться тематики политического характера. Ее место – в прикладных науках и, во всяком случае, социологические теории не должны выноситься на широкое обсуждение. Так закончился первый социологический порыв, о смысле которого было не принято говорить более 15 лет. Но, несмотря на разгром советской социологии в начале 70-х [23] и на неизбежное преобразование поля социологии, связи сохранялись.

    Во второй половине 60-х годов был создан «ресурс перестройки», который долго оставался не задействованным в реальном политическом процессе. Теперь ex post factum можно сказать, что этот ресурс был замороженным.

    Новосибирский манифест – прорыв к свободе

    Следующий значимый разворот этой же проблематики связан с докладом Т.И. Заславской, представленном на Новосибирской конференции 1983 года. Эта конференция должна была бы обсудить программу преподавания социологии студентам экономического факультета. Однако она превратилась в обсуждение доклада Т.И., который был посвящен анализу истоков застоя советской экономики. Т.И. увидела эти истоки в том, что «действующая система производственных отношений существенно отстает от уровня развития производительных сил. Вместо того чтобы способствовать их ускоренному развитию, она все более превращается в тормоз развития его производительных сил» [24]. Заметим, что этот тезис, опиравшийся в методологическом плане на «Введение. К Критике политической экономии» Маркса (1859), вступал в открытое противоречие с целой областью знания – «политической экономией социализма», с позицией Института экономики АН СССР, с мнением видных авторитетов того времени в области советской экономики. Тезис о тормозящей роли производственных отношений социалистического общества или хотя бы о «несоответствии определенных элементов этих отношений» «характеру и уровню развития производительных сил общества» в это время не мог быть сформулирован в рамках экономического сообщества. Он мог получить поддержку и понимание только в иной профессиональной среде – в среде социологов.

    В докладе, получившим впоследствии название «Новосибирского манифеста», Т. И. не ограничивается абстрактным сопоставлением производительных сил и производственных отношений. Как социолог она идет дальше, пытаясь ответить на вопрос: как осуществляется управление производственным процессом? Выясняется, что организация труда при социализме снизу доверху такова, что она стимулирует уклонение от ответственности и инициативы, и наказывает за стремление к творчеству и инновации [25].

    Т.И. Заславская в своем докладе обосновала необходимость качественной перестройки экономических отношений, их перехода от административных методов к экономическому управлению поведением человека в разных областях его жизни, и, прежде всего, в сфере трудовой деятельности. Следующая тема доклада – кто же заинтересован в переходе к экономическим методам управления? В этой связи и возникает вопрос о структурировании самого общества – о выделении основных групп его по отношению к некоторой общесоциальной, социетальной проблеме.

    Таким образом, прорисованная линия теоретизирования выглядит следующим образом: состояние производственных отношений эмпирически верифицируется в уровне и характере организация производства – организация производства представляет собою решающее звено в стимулировании (или дестимулировании) трудового поведения – оно (стимулирование) сказывается на интересах трудящихся, на мотивации их трудовой деятельности, а последняя фиксирует отношение к собственному положению (осознание интересов). В последующих работах эта цепочка взаимосвязей (и, прежде всего, отношение к собственному положению) будет достроена вовлечением в нее отношений к высшим этажам государственной власти, к политике и политическим институтам. По работам Т.И. Заславской можно проследить, как экономическая мотивация (недостаточное развитие ее) приводит к негативной политической мотивации. Недовольство результатами труда, неудовлетворенность неиспользованным потенциалом самого работника и уравнительной политикой в области заработной платы переносится на недовольство политическим устройством общества. Именно в выстраивании такой причинно-следственной зависимости, вполне отчетливо прописанной в совокупности публикаций Т.И. Заславской, состоит предложенная ею базовая теоретическая парадигма.

    Выводы, сформулированные докладчиком, были представлены достаточно отчетливо. Они вполне могли бы быть предметом общенациональной дискуссии, если бы власти того времени были более дальновидными. Однако этого не случилось по вполне понятным причинам. Для тех, кто был у власти и при власти, широкое обсуждение реальных проблем экономического развития страны было противопоказано, оно несло в себе угрозу их собственному положению, то есть «интересам власти». В то же время публикация «Новосибирского манифеста» на страницах зарубежной прессы вскоре после окончания конференции стала уже в то время еще одним из важных свидетельств проницаемости границ и изменения современного мирового пространства. Советские органы государственной безопасности в течение ряда лет искали «источник утечки информации», но так и не смогли предъявить обвинений кому бы то ни было. Человечество вступало в новую эпоху. Руководитель КГБ Ю.В. Андропов переместился с Лубянки на Старую площадь, и первое, что он сказал на месте своего недолгого пребывания на этом посту, было: «Мы плохо знаем общество, в котором мы живем». Конечно, Андропов, видимо, понимал, что знание каждого конкретного человека (о котором руководимые им органы могли собрать любую информацию, а подчас и дезинформацию) не есть еще знание всего общества. Доклад Заславской, несмотря на строгий гриф, вышел далеко за пределы служебных функций, он стал событием общенационального и международного значения, показывающим, что может дать практике подлинно научная проработка социальных проблем. Во многих российских и зарубежных источниках этот доклад не без оснований рассматривается как теоретическая платформа перестройки.

    Значимость доклада определялась тем, что анализ советской экономики был осуществлен с позиций марксистской социологической традиции. В нем констатировалась ситуация кризиса – тупикового состояния, при котором осознавалась и чувствовалась необходимость радикальных изменений, и в то же время не было активных сил, стремящихся к этим изменениям, готовых принять на себя ответственность за возможные перемены. В докладе не было элементов «диссидентства» и тем более отказа от «советского прошлого». Он указывал на существовавшие в то время ресурсы саморазвития советской системы, но чтобы эти ресурсы могли быть реализованы, необходимо было предпринять властное усилие. Усилие в первую очередь интеллектуальное и организационное, направленное на изменения системы отношений в обществе в таком направлении, при котором бы возродился интерес людей к своей работе, точнее говоря, работа каждого стала – хотя бы частично – его собственным делом. Но к этому интеллектуальному усилию политическая власть оказалась не готовой.

    Перестройка

    Попытка найти новый политический курс, прерывающий геронтологическую традицию, была предпринята руководством партии и страны лишь после третьей подряд кончины Генерального секретаря ЦК КПСС [26].

    Наконец, в марте 1985 года на высший руководящий пост был избран самый молодой из членов Политбюро, который еще примерно два года после получения своих полномочий занимается поисками вариантов обновления экономической и социальной политики. Первые попытки состояли в том, чтобы возвратиться к идеям 60-х годов, которые произвели глубокое впечатление не только на социологов, историков, и гуманитариев широкого профиля, но и на определенную часть партийного и государственного аппарата. М.С. Горбачев – яркий представитель шестидесятников в этом аппарате. К 1987 году он понимает, что «новое вино нельзя вливать в старые меха», что нужно перестраивать систему политического руководства страной, независимо от того, каковы будут последствия возвращения людей к свободе.

    Нужно идти на риск радикальных перемен, и в этом курсе риска, названного перестройкой, можно было опереться на некоторые научные силы в лице социологического наследия шестидесятников. Их необходимо было возвратить к жизни. Одна из самых важных акций в этом направлении состояла в организации Всесоюзного центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ). Директором Центра стала Т.И. Заславская, Б.А. Грушин и Ю.А. Левада – стали ее заместителями. Систематическая публикация итогов опросов населения по актуальным вопросам общественной жизни и социальной политики благодаря этому учреждению превращается в своего рода важный институт демократизации. Некоторое время спустя произошло обновление руководства Института социологии АН – директором его становится пребывавший в опале В. А. Ядов. Далее, в июне 1988 г . Политбюро ЦК КПСС принимает Постановление «О повышении роди марксистско-ленинской социологии в решении ключевых проблем советского общества» [27].

    На основании этого Постановления Минвуз СССР принимает решение об открытии первых социологических факультетов в стране. Такие факультеты были открыты в 1989 г . в Ленинградском и в 1990 г . – в Московском университетах.

    Новые идеологические ориентации способствовали упрочению позиций социологии как области знания в системе иных обществоведческих дисциплин, но этот процесс наталкивался на жесткое сопротивление преподавательского корпуса обществоведов, который в свое время формировался в качестве части идеологического и пропагандистского аппарата партии. Кроме того, возникновение социологической номинации в виде факультетов, а несколько ранее – системы степеней и званий по направлениям социологической науки расширяет само поле социологии как профессиональной деятельности, но вряд ли этот период можно охарактеризовать как качественное реструктурирование поля социологии. Существенным элементом этого поля становится электоральная проблематика, введение в оборот рейтинговых оценок. При этом Б.А. Грушин специализируется на экспертных оценках политической и экономической элиты, Ю.А. Левада – на разработке индикаторов устойчивости-неустойчивости политической поддержки сформировавшихся политических структур. На том же поле завоевывают авторитет СМИ и властных структур М.К. Горшков и А.А. Ослон. Большая часть опросов проводится на коммерческих началах.

    Социологический анализ перестройки

    Наиболее основательный анализ трансформаций российского общества предпринят вновь Т.И. Заславской в ряде её публикаций. При этом по ряду важных позиций автор пересматривает свои позиции, поскольку сама жизнь круто меняется на рубеже 90-х. Если в конце 80-х Заславская называет перестройку второй социалистической революцией, то в публикации 2002 года оценка событий более чем 10-летней давности выглядит следующим образом:

    «Новой социальной революции в России не было. В действительности имела место эволюция, в основе которой лежало, однако, не постепенное и последовательное развитие, а цепочка сменяющих друг друга кризисов. Исходный подъем демократических движений, соединившихся с национально-освободительными, завершился распадом СССР. Радикальные либерально-демократические реформы фактически вылились в ограбление обществагорсткой, в общем, случайных людей (выделено мною. – А.З.) Начавшаяся затем спонтанная трансформация в условиях отсутствия у правящей элиты стратегии и политической воли имела следствием, во-первых, крайнее ослабление государства и тотальную криминализацию общества» [28].

    Некоторые констатации этой цитаты можно принять за точную характеристику произошедшего. Действительно, с 1989 года до конца века наблюдается цепочка кризисов, которые сменяют друг друга. Но сама эта цепочка нуждается в более основательном теоретическом объяснении. Каждый из них – результат конфликта противоборствующих сил, причем суть вопроса в том, что эти силы а) подчас не стремятся к тому, чтобы публично зафиксировать свое существование и степень влияния на принимаемые решения; б) они быстро сменяют друг друга на протяжении всего десятилетия. Это заметно по персональному составу правящей элиты. Причем на политической арене состав действующих лиц сменяется гораздо чаще, чем в пространстве экономики. Распад СССР в данном контексте – ключевое событие. Он все еще взывает к более основательному социологическому анализу! Тезис о «горстке случайных людей» может быть поставлен под сомнение основательными исследованиями российской политической и экономической элиты.

    Несколькими строками раньше в той же публикации Т.И. дает следующую оценку произошедшему:

    «Наиболее соответствующей реальности мне представляется концепция, согласно которой в конце 80-х годов в СССР назревала народно-демократическая революция, направленная против власти номенклатуры. Цель – замена авторитарно-бюрократического устройства либерально-демократическим. Движущей силой был “средний класс” советского общества, представленный хорошо образованной, квалифицированной, но социально и политически ущемленной и не удовлетворенной своим положением интеллигенцией. Ее лозунгом было совершенствование социализма, придание ему демократического лица, расширение прав и свобод человека, повышение благосостояния народа.

    Революционно настроенной части общества противостояла политическая номенклатура, опиравшаяся на партийно-государственную бюрократию. Слабость демократических сил в результате их разобщенности, отсутствия навыков борьбы. Номенклатура, контролировавшая все ресурсы, легко оттеснила демократов и предотвратила народно-демократическую революцию» [29].

    В выдвинутом тезисе нетрудно заметить отголоски теории классовой борьбы как движущей силы революционных преобразований. Вместо буржуазии и рабочего класса в качестве полярных сил выступают «номенклатура» и «народ», или «средний класс, возглавляемый передовой интеллигенцией». На одной стороне, как и в теории классовой борьбы, сосредоточено зло, на другой – добро. Но эти суждения плохо увязываются с реальными событиями. Поставим лишь несколько вопросов:

    – Горбачев – на стороне народа или номенклатуры?

    – Какова была реальная роль «национально-русского» компонента в демократическом движении?

    – Что означал лозунг республиканских суверенитетов? Как в этом процессе преобразований участвовали интересы военно-промышленного комплекса?

    – Что такое постсоветская Россия?

    – Наконец, как оценить значение раскола в верхних этажах партийного руководства, наиболее драматическим образом проявившегося в организации августовского путча?

    Этот раскол уже просматривался и ощущался в ходе последних съездов и пленумов КПСС. Его можно было наблюдать эмпирически уже в тот момент, когда Б. Ельцин был снят с поста первого секретаря МГК. Поворот в сторону советов означал формирование нового, непартийного канала – политической социализации. А избрание Ельцина делегатом Первого съезда народных депутатов стало символом слабости прежнего руководства: его политический союз с межрегиональной группой (в том числе и с А.Д. Сахаровым) – означал допустимость, возможность нового политического и экономического курса развития страны.

    Общая же атмосфера этого времени была пронизана ощущением освобождения от пут прошлой – «тоталитарной системы», сковывающих стремительное движение вперед, в неизвестность, которая представлялась массовому сознанию и сознанию интеллектуальной элиты в качестве несомненного блага. Десталинизация стала своего рода знаменем этого краткого и насыщенного событиями периода. Жертвы террора и сталинских репрессий именно теперь активно вошли в интеллектуальную и политическую жизнь, советский период истории стал рассматриваться только через призму ГУЛАГа, даже победа над фашизмом отошла на задний план как нечто якобы не столь уж важное в сравнении с преступлениями сталинского режима. Чтобы войти в новую власть, нужно было предъявить счет к старой власти, изобразить себя действительной или мнимой жертвой «коммунистического режима».

    Парадокс истории в данном случае состоял в том, что Б. Ельцин не мог бы стать Президентом РФ, если бы он не был обижен прежним руководством, частью которого он был сам! Новая власть сплотилась не на основе ясных теоретических представлений о необходимости смены прежнего строя, а на основе личных обид. Вместо самодовольной и всезнающей бюрократии к власти пришла обиженная демократия, использовавшая свои потери в качестве исходного политического капитала. Борьба личных самолюбий и амбиций, разумеется, присутствует и в классовой борьбе, но классовая борьба отличается от интриг разного рода тем, что общие интересы класса берут верх над личными интересами. В нашем же случае политическое самосознание так и осталось на уровне легитимизации личных амбиций. Обиженная демократия не смогла выдвинуть из своей среды крупномасштабного лидера или лидирующей группы, так как ее общее самосознание было ориентировано, прежде всего, на реванш по отношению к прошлому. Важно было как можно скорее обеспечить необратимость перемен. Рычагами необратимости стали распад СССР и приватизация – главные «достижения» ельцинского политического режима. «Ослабление государственной власти» и «криминализация общества» – закономерные следствия обиженной демократии.

    Совокупность поставленных вопросов подводит нас к мысли о новом качестве, сложившемся уже в советский послевоенный период. Оно состояло в огромном усложнении общества в сравнении с 30-ми годами, в котором на самом деле еще присутствовал классовый компонент. Общество стало гораздо более дифференцированным, многослойным. Социальные слои его стали носителями более разносторонних интересов. Система управления этим обществом становилась все более архаичной, не соответствующей реальному многообразию общественных групп и разнонаправленных интересов. В результате этого исходного противоречия долго вызревали многообразные конфликты, которые стали действовать одновременно и вдруг в период перестройки.

    Сама перестройка была попыткой найти новые формы управления более сложным целым. Она удалась и не удалась. Не удалась в смысле очевидных потерь в составе государства, гласности, надежд на беспрепятственное утверждение норм демократического поведения и усвоения гуманистических ценностей. Удалась в том смысле, что эти формы управления в конце концов были найдены и Россия все в большей мере стала восприниматься как нормальное государство. Разумеется, процесс преобразований еще не завершен, но общество стало осознавать и ценить легитимные пути социальных и социетальных преобразований.

    Обществу – российскому – требуется знание о самом себе, требуется рефлексия по отношению к каждому моменту своего существования и своего сознания. Обратим внимание на один из решающих с этой точки зрения тезисов, выдвинутых в книге Т.И. Заславской. Речь идет о невозможности использовать для объяснения преобразований как бы признанные методологически значимые теоретические конструкции, выработанные при анализе событий мировой и отечественной истории. По мнению автора, и теория общественно-экономических формаций (а, следовательно, заметим мы, и теория классовой борьбы), и теория модернизации неприменимы к анализу проблематики России и современного мира. «Отсутствие общенаучного представления о типологическом пространстве, в котором протекают посткоммунистические трансформационные процессы, по сути дела исключают возможность ответа на поставленный выше вопрос (вопрос о том, насколько глубоко в качественном отношении изменилось российское общество за последние десять лет). Исследователи, как и подавляющее большинство россиян, признают, что по сравнению с началом 1980-х годов общество стало качественно иным, но обобщенной типологической оценки произошедших качественных изменений пока не дают» [30].

    Короче говоря, общество стало иным, но каким? – Мы не знаем!

    Период реформ в зеркале социологии

    Высказанный выше тезис не следует понимать как признание теоретического бессилия. Скорее, это признание теоретической открытости, возможности в последующем выстроить такую типологию. Заметим, что все прежние типологические конструкции, положенные в основание классификаций конкретных обществ, были выработаны в ходе более или менее глубокого сравнительного анализа истории многих стран. Эти «типологические пространства» «работали» как в теоретических конструкциях, так и в практической политике, которая подчас ориентировалась на идеологический смысл соответствующих классификаций. ХХ I век – это век глобализации, ориентирующейся на многообразие культурных взаимодействий. Однолинейные схемы и оппозиции дуальных противоположностей вряд ли уместны в этом контексте. Выяснение особенностей России как субъекта мировой истории, разумеется, и здесь остается задачей социологического теоретизирования.

    Для более глубокого понимания вопроса важна, прежде всего, полнота анализа, а следовательно, обозначение границ начал глубоких преобразований в общественной жизни. Под преобразованиями мы имеем в виду не то, что провозглашается, а то, что реально происходит, и потом – может быть, через десятилетия – оказывает воздействие на весь ход событий и на структуру сознания. В этом, как мне представляется, ключ к загадке «непредусмотренных последствий социального действия», широко обсуждаемых в современной социологии. С этой точки зрения для России особенно важны были военные и послевоенные годы. Разумеется, нетрудно понять, что окончание Великой Отечественной войны (как и сама война, ее начало и исход) было важнейшей вехой в российской (советской) истории. Но что было потом?

    Я отметил бы испытание атомной бомбы 29 августа 1949 года – еще при жизни Сталина и через четыре года после взрыва ядерного оружия в Хиросиме и Нагасаки. Затем 20 августа 1953 года – испытание водородной бомбы – уже после смерти Сталина и за 30 лет до того доклада Т.И. Заславской, о котором было сказано выше. Создание и испытания новых образцов вооружений не были событиями, включенными в массовое сознании в качестве культурных феноменов. Но, несомненно, что они самым существенным образом воздействовали на характер общественных отношений. С одной стороны, они существовали как стягивающие узлы сложных социальных процессов, сопряженных с милитаризацией экономики и общественной жизни в целом. С другой стороны, это были компоненты подсознания, которое, как оказывается, гораздо сильнее воздействует на практическое поведение, чем рациональная, осмысленная, вербализированная мотивация. Социальная роль этих событий состояла в том, что они знаменовали новое качественное состояниемира в целом, мира стран, людей и природы.

    Потребовалось еще более десятка лет для того, чтобы осмыслить главное социальное следствие этих событий: мир благодаря гонке вооружений был поставлен на грань уничтожения. Приоритет в осмыслении этих процессов принадлежит тому, кто участвовал в этих испытаниях, – академику А.Д. Сахарову, который именно за это усилие мысли и был отправлен в ссылку.

    Возможно, что именно осознание этого факта стало для нового политического руководства Советского Союза не менее важным стимулом перестройки, чем внутренние проблемы дестимулирования трудовой деятельности. Если эта гипотеза верна, то следует признать, что главная альтернатива развития советской экономики находилась не в области распределения произведенного национального продукта, а в сфере целеполагания. Она выглядела так: производство вооружений в целях поддержаний военно-стратегического паритета или производство предметов народного потребления и обеспечение благосостояния. Без четкого ответа на этот вопрос нельзя понять, в чем же причины современной бедности россиян. Дело, по-видимому, не в наличии богатства как такового, а в его использовании. Слабая экономика не могла бы поддерживать паритет в основных видах вооружений. Но для того чтобы поддерживать паритет, советское общество должно было от многого отказаться, ибо состязание шло с гораздо более благополучными странами.

    Изменение общества означает радикальное изменение механизмов ориентирования экономики. Что производится? Этот вопрос решается теперь с помощью маркетинга путем выяснения ниши рынка. Оказывается, что глобальная экономика сохраняет спрос на производство вооружений – наиболее важную составляющую советской экономики. Вместе с тем в Москве и в других городах России остается невыгодной, убыточной предпринимательская деятельность в сфере развития учреждений общественного питания. Рынок не диктует привлечения капитала в эту чрезвычайно важную отрасль сферы услуг. В целом в общетеоретическом плане надежды на то, что предприниматель-собственник станет заботиться о своих интересах, и это окажется благотворным «для всех», что частное предпринимательство, рынок и конкуренция автоматически решат проблемы социетального порядка и приведут сами собой к «обществу благосостояния», оказались тщетными. В действие экономических интересов вплелись, с одной стороны, неуемная жадность тех, кто использовали приватизацию в целях наживы, не заботясь об обновлении основного капитала и о перспективах предприятия как такового. С другой стороны, сыграла свою роль привычка к бедности – пагубный для нации габитус отказа от усилия ради улучшения собственной жизни, неверие в то, что этой лучшей жизни можно на самом деле добиться при определенных усилиях. Поэтому реформирование российской экономики пошло по пути выделения из общей массы населения немногих при одновременном обнищании огромной массы населения.

    Сам характер реформирования исходил из таких образцов, который предполагал более высокий уровень культуры и организации труда, более развитую систему профессионального разделения труда, большую готовность общества к борьбе за свои права и интересы. Т.И. Заславская в этой связи напоминает реформаторам 90-х годов: «Национальный характер и уровень социального развития россиян резко отличаются от граждан США, Европы, Японии и других стран, у которых мы пытаемся перенимать те или иные демократические и рыночные институты. В связи с этим почти любое начинание, давшее замечательные плоды в этих странах, при “пересадке” на русскую землю перерождается в нечто уродливое, глупое и совершенно неподходящее. И происходит это из-за специфических качеств нашего человека» [31].

    Тезис о «специфических качествах нашего человека», безусловно, спорен, но ведь смысл всего высказывания в призыве к всестороннему изучению практики реформаторской деятельности. Без такого изучения, без экспериментирования в области организации труда и создания структур гражданского общества мы неизбежно будем сталкиваться с непрогнозируемыми последствиями реформаторства. ”Политики, взявшиеся за осуществление реформ в начале 90-х годов, – пишет по этому поводу Т.И. Заславская, – недооценили огромный потенциал негативной энергии, накопленный советским обществом. Результатом высвобождения этой энергии стал невиданной силы выброс нелегитимных и криминальных новаций. Основная предпринимательская активность оказалась направленной не на рост производства, а на хищническое обогащение не обремененных моральными и правовыми нормами “новаторов”. Распространенным видом “новаций” стала теневая торговля невосполнимыми ресурсами, уникальными технологиями, секретной информацией, компроматом, оружием, наркотиками и пр. Сформировались и окрепли новые институты бартера, коррупции, сращивания “легального” бизнеса с криминальными структурами, вооруженного бандитизма и терроризма» [32].

    Социология и в период реформ сохранила свой институциональный статус и общественное признание. В 90-е годы был создан ряд центров, специализирующихся на изучении общественного мнения и сдвигов в массовом сознании, пресса стала систематически публиковать данные опросов, а также другую социологическую информацию. В этот период головной академический институт разделился на два самостоятельных учреждения: Институт социологии РАН (В.А. Ядов) и Институт социально-политических исследований РАН (Г.В. Осипов). Институт теории и истории социализма (бывший Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС) преобразовался в Российский независимый институт социальных и национальных проблем (М.К. Горшков).

    За эти годы в России издается социологическая классика (М.  Вебер, Э. Дюркгейм, П. Сорокин, Т. Парсонс), переведены несколько апробированных учебников (например, Н. Смелсер, А. Гидденс, Д. Ритцер). Выпущена масса учебников по социологии, написанных российскими авторами.

    Кроме «Социологических исследований» выходят еще несколь ко периодических изданий, среди которых, «Социологический журнал», учредителем которого является Институт социологии РАН, и «Вопросы социологии». С 1994 г . издается информационный бюллетень «Экономические и социальные перемены: мониторинг обще ственного мнения», издававшийся совместно Интерцентром и ВЦИОМом, преобразованный с 2004 года в «Вестник общественного мнения», издаваемый «Левада-центром». Социологический факультет Санкт-Петербургского университета подготовил несколько изданий по современной социологической теории и стал выпускать «Журнал социологии и социальной антропологии».

    Один из важнейших факторов изменения положения дел в общественных науках в России состоял в том, что идеологические кафедры в системе высшего образования были преобразованы в кафедры социологии и политологии. Изменение названия сопровождалось и изменением содержания преподавания, пересмотром программ преподавания дисциплины на основе западноевропейской и американской моделей с учетом того вклада в социологи ческое мышление, который был сделан российскими учеными. В значительной мере этому содействовало издание фундаментального труда «Социология в России» (1998), подготовленного под руководством В.А. Ядова.

    Вместе с тем социетальный кризис, переживаемый обществом, не может не сказаться на положении дел в социологии. Здесь, как и во всем обществе, обнаруживается противостояние в оценках ситуации, возникшей в связи с радикальными методами осуществления реформ.

    Наиболее заметные процессы в российской социологии 90-х гг. состоят в явной социологизации средств массовой информации; в углублении специализации в различных направлениях социологической проблематики, в частности, в утверждении экономической социологии в качестве самостоятельной дисциплины; в отходе от позитивистской интерпретации социологии, и в этой связи в более активном использовании качественных методов исследования; во включении российских социологов в мировой социологический дискурс; в реформировании преподавания социологии как учебной дисциплины. Эти процессы привели к известной автономизации социологии от политических пристрастий, к более углубленному подходу в самых разных направлениях исследовательской деятельности.

    Итоговые оценки быстро развивающейся области знания противоречивы. В.А. Ядов склонен к оптимистической оценке положения дел в социологии. Эти оценки опираются на уверенность в притоке сил молодых и современных исследователей, посвящающих себя профессии как главному делу своей жизни. Эта молодежь получает прекрасное социологическое образование, какого не могли иметь российские социологи прежних поколений. Т.И. Заславская является признанным лидером Новосибирской социологической школы, которая ориентируется на исследование макропроцессов. Она отмечает плодотворность контактов россиян с европейской и американской социологией и вместе с тем подчеркивает, что эффективное использование западных теорий в российских условиях «предполагает их критическое переосмысление, что требует очень серьезной работы» [33].

    Д.Л. Константиновский, А.А. Овсяников и Н.Е. Покровский в совместном аналитическом докладе приходят к весьма противоречивым оценкам состояния социологического образования [34]. Л.Г. Ионин утверждает вторичность российской социологии, её неспособность выработать собственно российскую повестку дня, которая бы отвечала специфике российских преобразований. Он подчеркивает, что тематика исследований и характер теоретических конструкций западной социологии не отвечают и не могут отвечать российским реалиям. С одной стороны, он утверждает, что российская социология отстает от западной на десятилетия, с другой – «образование в российских университетах не хуже, чем в университетах западных» [35].

    Резюмируя эти оценки, можно прийти к выводу, что нынешняя ситуация в российской социологии характеризуется не только полипарадигмальностью, но и сосуществованием анклавов французской, немецкой, американской, английской социологий в пространстве российской общественной мысли. Открытость российской академической социологии означает, что идет напряженный творческий процесс переопределения доминирующих в мировой литературе направлений социологической мысли с тем, чтобы они приобретали значимость с точки зрения анализа российской социальной реальности в ее политическом, экономическом и культурном измерениях. Этот процесс исключительно многогранен. Базовая предпосылка обозначенной тенденции состоит в понимании самой России как части современного мира, части, которая не может существовать и развиваться вне контекста целого [36].

    Разумеется, этой точке зрения противостоит иная интерпретация российских реалий, подчеркивающая самобытность российского политического и культурного пространства, своеобразие ее исторического опыта, который не может быть понят на основе западных стандартов социологического мышления. Если первая тенденция ассоциируется с такими институциями как Государственный университет – Высшая школа экономики и, в какой-то мере, с Институтом социологии РАН, то вторая позиция находит себе опору на социологическом факультете Московского u осударственного университета и в Институте социально-политических исследований РАН. Обозначенные выше тенденции ведут между собою скрытую, а иногда и открытую полемику, исход которой будет предопределяться не столько состоянием самой дисциплины, сколько политическими и идеологическими процессами, совершающимися за пределами поля социологии: обозначенные выше тенденции представляют собою по отношению к самой социологии внешние идеологические конструкции, оказывающие непосредственное воздействие как на преподавание дисциплины, так и на соотношение исследовательских проектов. Свобода от идеологии, провозглашенная в российской Конституции после распада СССР, предполагает возможность полемики между обозначенными тенденциями. Вместе с тем в практической работе каждый из акторов социологического поля вынужден делать выбор между ними.

    В теоретическом плане этот выбор может быть обоснованным разными системами аргументов, уходящими в традиционные споры между западниками и славянофилами. Как раньше, так и теперь, спор этот оказывается взаимно стимулирующим каждую из сторон, ибо бытие России не получает ни в прошлом, ни в настоящем однозначной интерпретации: она есть и часть современного мира, и вместе с тем она представляет собою такую его часть, которая обладает определенной самобытностью и своеобразием. И указанное взаимопроникновение не должно игнорироваться с позиций современного высокого социологического знания.

    Поэтому я прихожу к выводу, что наиболее конструктивным для анализа внутреннего поля социологии является поколенческий подход. К социологам- шестидесятникам, еще активным по настоящее время, относятся Б.А. Грушин, Ю.Н. Давыдов, Л.М. Дробижева, Т.И. Заславская, В.Ж. Келле, И.С. Кон, С.А. Кугель, В.Н. Кудрявцев, Н.И. Лапин, Ю.А. Левада, И.В. Рывкина, О.И. Шкаратан, В.А. Ядов, автор этих строк. Каждый из социологов-шестидесятников опирается на собственную теоретическую конструкцию, которая не во всех случаях является эксплицированной.

    Следующее поколение – примерно на 20 лет моложе – представлено такими направлениями, как социология пространства (А.Ф. Филиппов), социология культуры и вступления мира в «магическую эпоху» (Л.Г. Ионин), социология глобализации (Н.Е. Покровский), экономическая социология (В.В. Радаев), социология повседневности (Н. Н. Козлова), история социологии и методология исследований (И.Ф. Девятко), социальная структура (В. Ильин, Н.Е. Тихонова) и некоторые иные направления в социологии, включающие огромный опыт проведения опросов общественного мнения (М.К. Горшков, Е.И. Башкирова, А.А. Ослон и др.) В данном случае выделение направлений осуществлено на основе определенного теоретического ресурса, который не является общепризнанным в масштабах страны или в системе социологического образования. К этому же поколению относится Г.С. Батыгин (1951–2003), который внес заметный вклад в теорию, методологию и историю социологического исследования».


    Примечания

    1. Константиновский   Д.Л., Овсяников   А.А., Покровский Н.Е. Программы Национального фонда подготовки кадров и обновление социологического образования в России // Социологический журнал. 2004. № 3/4. С. 120–142.

    2. Этот вопрос поставлен А. Ф. Филипповым в его социологии пространства.

    3. См . подробнее: Л.Г. Ионин. Знание и социология // Парадоксальный сон. М.: Университетская книга, 2005.

    4. См .: Герцен А.И. Былое и думы. Части 6–8.

    5. Те, кто составил «становой хребет советского общества… родились между 1905 и 1925 гг. Для них СССР был родиной и родным домом – отчасти в силу случайности рождения, а отчасти и нет. Совет с кое общество создавалось их жизнью. Родились советские люди, как правило, в крестьянских семьях». Н.Н. Козлова. Горизонты повседневности советской эпохи (голоса из хора). М., 1996. С. 111.

    6. См ., например: Симонов К. Глазами человека моего поколения. М.: АПН., 1988 и Мандельштам Н. Вторая книга. М.: Согласие, 1999.

    7. Пионерами в этих областях социологии выступили В.Н. Кудрявцев, разрабатывавший социологию преступности, и Я.И. Гилинский – теоретик и исследователь различных форм девиантного поведения. Тот и другой получили юридическое образование в советских вузах. В.Н. Кудрявцев в 80–90-е годы – вице-президент РАН по общественным наукам, руководитель творческого междисциплинарного семинара при Президиуме РАН.

    8. Именно такая позиция была зафиксирована в известных тогда лекциях Ю.А. Левады.

    9. См .: Человек и его работа в СССР и после. М.: Аспект-Пресс, 2003. В основу этого издания положено издание 1967 года, которое было переведено на английский (США), польский, немецкий (ГДР), венгерский. Эта книга вошла в список лучших книг по социологии ХХ столетия, составленный МСА.

    10. В социологической критике К. Маркса обстоятельно раскрывалась несостоятельность тезиса о переходе от «распределения по труду» (на первой фазе коммунистического общества, то есть при социализме (в терминологии того времени)) к «распределению по потребностям « (на второй фазе) на основании социологического закона бесконечного роста потребностей человека (Э.  Дюркгейм). Но эта критика обошла вниманием идею превращения труда в первую жизненную потребность в подлинно свободном обществе.

    11. Такая интерпретация данных этого исследования была предложена Ю.А. Замошкиным. Разумеется, такого рода суждения не могли обсуждаться открыто, что свидетельствовало об автономности профессиональной среды, которая вряд ли могла защитить себя от контроля со стороны государственных инстанций. В это же время Ю.А. Левада предложил по возможности не употреблять термин «буржуазная социология», ссылаясь на авторитет своего семинара.

    12. В этой области работали в 60-е годы лаборатория социологических исследований ЛГУ под руководством В.А. Ядова и автора этих строк; Г.В. Осипов и С.Ф. Фролов (Горьковский проект), З.И. Файнбург (Пермь), В.Г. Подмарков (Москва).

    14. Проект Н.И.   Лапина : «Социальная организация промышленного предприятия (соотношение планируемых и спонтанных процессов)». 1968–1970.

    15. Исследования В.Н. Шубкина, монография И.С. Кона, работы Г.М. Андреевой.

    16. Организация Б.А. Грушиным первого Института общественного мнения при «Комсомольской правде».

    17. В 1969 году была ограниченным тиражом и для служебного пользования напечатана книга «Пропаганда и ее восприятие», написанная мною на материалах сравнительного исследования аудитории СМИ в Ленинграде и Пензе. Тираж ее был уничтожен по указанию ЦК КПСС.

    18. Более основательную трактовку причин «культа личности Сталина» предпринял в 1972–74 году Л.В. Карпинский. В своем незаконченном тексте «Слово есть дело» он предложил организовать общепартийную дискуссию по наиболее острым вопросам теории социализма и, прежде всего, по вопросу о характере власти. Этот вполне марксистский текст был изъят органами Госбезопасности, его автор – исключен из партии, отстранен от исследовательской работы. Был восстановлен в КПСС в 1988 году, после чего вышел из партии добровольно. См.: «Дело Лациса-Карпинского». Карпинский Л.В. Из рукописи. «Слово есть дело» // Пресса в обществе. М., 2002. С. 558–576.

    19. Лапин Н.И. Молодой Маркс. М., 1968.

    20. Батыгин Г.С. Предисловие // Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах. СПб. 1999. С. 12. Л.Г. Ионин считает ошибкой современного поколения российских социологов разрыв с марксизмом. Однако заметим в этой связи, что вопрос об ориентации на марксизм или на разрыв с марксизмом никогда не был делом личного выбора для системы образования, равно как и для нового поколения российских социологов. В ходе революции 1917 года победила «марксистская» партия, и на основе марксизма решились вопросы организации образования и исследований. В 1991 году политическую победу одержала антимарксистская партия, что привело к пересмотру мировоззренческих постулатов и установок. Признание идеологического плюрализма пока не закрывает возможности ориентации на различные идеологические концепции и установки. Вместе с тем общепризнано, что использование разноплановых систем открывает более широкие объяснительные возможности социетальных, институциональных, внутригрупповых процессов в обществе. Обоснование социологического плюрализма в связи с полемикой М. Руткевича и В. Ядова см. в моей работе «Теории социальной реальности в российской социологии» в «Социология российского кризиса», с. 210–212.

    21. Активную роль в обосновании перемен сыграли социологи Чехословакии (например, П. Махонин). В эти же годы З. Бауман эмигрирует из Польши в Великобританию.

    22. Из достоверных источников автору известно, что назначение Т.В. Рябушкина на пост директора ИКСИ АН после освобождения М.Н. Руткевича от власти было обусловлено тем, что под его характеристикой стояла подпись А.А. Жданова – главного идеолога страны в послевоенное время.

    23. Такая оценка ситуации в социологии после назначения директором ИКСИ АН М.Н. Руткевича дана в большей части интервью, опубликованных Г. С. Батыгиным в 1999 году. Иная позиция выражена в интервью М.Н. Руткевича и Н.В. Пилипенко. Первый из этих авторов утверждает, что изгнание ведущих социологов из института «было предопределено более высокими инстанциями» (при этом названа фамилия П.Н. Федосеева – вице-президента АН по общественным наукам), а второй полагает, что кадровое обновление ИКСИ АН было на пользу. Вот характерная фраза: «Вместо ушедших из института по разным причинам (?) докторов наук Б. Грушина, Ю. Левады, И. Кона, В. Шубкина… и других привлекли на работу профессора Ф. Филиппова, Л. Рыбаковского, И. Левыкина, В. Коробейникова, А. Харчева, В. Иванова, В. Сбытова и других». Трудно найти более конкретную формулировку полного переструктурирования поля социологии! См.: Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах. СПб., 1999. С. 339.

    24. Заславская Т.И. Проблемы совершенствования социалистических производственных отношений и задачи экономической социологии. Препринт доклада к научному семинару «Социальный механизм развития экономики» 4–6 апреля 1983 г . (Гриф для служебного пользования. Экз. № 00052) / АН СССР. Сибирское отделение. Институт экономики и организации промышленного производства. Новосибирск, 1983. С. 9.

    25. Там же, с. 12.

    26. Даты смерти генеральных секретарей: Л.И. Брежнев – ноябрь 1982 г ., Ю.В. Андропов – февраль 1984 г ., К.У. Черненко – март 1985 г .

    27. См . подробнее: Фирсов Б.М. История советской социологии 1950–1980-х годов. Курс лекций. СПб., 2001. С. 223–224.

    28. Т.И. Заславская. Социетальная трансформация российского общества. М.: Дело, 2002. С. 189.

    29. Там же, с. 188–189.

    30. Там же, с. 561.

    31. Там же, с. 151.

    32. Там же, с. 502.

    33. Заславская Т.И. Современное российское общество. Социальный механизм трансформации. М.: Дело, 2002. С. 18. От себя замечу, что критическое переосмысление такого рода может быть построено на основе сравнительного анализа социологий в разных странах, рассматриваемых в контексте культур.

    34. Константиновский Д.Л., Овсяников А.А., Покровский Н.Е. Программы Национального фонда подготовки кадров и обновление социологического образования в России // Социологический журнал. 2004. № 3/4. С. 120–142.

    35. Интервью с проф. Л.Г. Иониным // Парадоксальный сон. Статьи и эссе. М., 2005. С. 258, 267.

    36. Мотрошилова Н.В. Идеи единой Европы: философские традиции и современность // Вопросы философии. 2004. №   11, 12.

    история, теория, эмпирия — Когита!ру

     

     

     

    Содержание 5 номера 2014 год

     

    К 90 — летию Самуила Ароновича Кугеля!

    Уче0ни0ки и коллеги поздравляют С.А. Кугеля с юбилейной датой.

     

    Бляхер Л.Е.: «Испуганный этой перспективой, я кинулся читать учебник Ядова»

    Интервью Б. Докторова с Л. Бляхером

    Анонс Б. Докторова: «В №№5, 6 «Телескопа» за прошлый год публиковалось интервью с Людмилой Григорьевой, религиоведом из Красноярска. Это было начало изучения жизненных траекторий социологов пятого поколения, годы рождения которых заключены в интервале 1959-1970 гг. Журнальные выпуски этого года открылись беседой с петербургским социологом этой же профессионально-возрастной когорты Анной Темкиной. А в прошлом выпуске «Телескопа» (2014, №4) о себе рассказала сотрудница ФОМа Лариса Паутова, «делегат» уже шестого поколения  советских/российских социологов; к этой общности, согласно развиваемой мною типологии социологических профессионально-возрастных групп, относятся те, кто родился в интервале 1971-1982 гг. Таким образом, у нас заявил о себе новый тренд в изучении прошлого-настоящего отечественной социологии – анализ жизни и работы 40-50-летних социологов. Сегодня мы развиваем эту традицию.

    Встрече с Леонидом Ефимовичем Бляхером, социологом из Хабаровска, я обязан недавно вышедшей книге «Социологи России». Знакомился с ней я весьма целенаправленно, искал кандидатов для биографического интервью, представляющих пятое или шестое поколение, поэтому важнейшим показателем для отбора будущих «жертв» был год рождения. Год рождения незнакомого мне Л.Е. Бляхера отвечал задаче моего поиска –1965 г.. Далее меня привлекло в его биографии то, что его кандидатская диссертация была связана с исследованием парадигматики М.М  Бахтина, а в одном из его докладов анализировалось творчество Андрея Платонова. В моем понимании, это – очень заметная «визитная карточка» ученого. Редкими оказались и другие моменты его биографии: рождение в Душанбе, служба в армии и профессиональная работа на Дальнем Востоке, отсутствие аспирантуры. Все, с кем я ранее проводил интервью, либо получали образование в Москве или Ленинграде, либо учились там в аспирантуре. И наконец, докторская диссертация по социальному хаосу, защищенная в 33 года.

    Я сразу нашел в Интернете электронную почту Бляхера, отправил ему письмо и предложил дать мне биографическое интервью. Это было 26 июля 2014 года. Он моментально ответил, что находится в Австрии без нормального компьютера, но вернется домой 4 августа и с радостью ответит на мои вопросы. Действительно, в указанный день я отправил Леониду первый вопрос, а далее произошло то, чего в моей практике не было и, уверен, не скоро повторится. Интервью, несмотря на то (а, может быть, потому что), что нас разделяли 18 часов, протекало в прямом диалоге, как в чате. Все было сделано за два дня, но мне трудно подсчитать, за сколько часов.

    Уверен, что рассказанное Леонидом Бляхером весьма значимо для понимания процессов, протекающих в современной российской социологии и становления новых социологических поколений».

     

     

    Зборовский Г.Е.: «Сейчас в истории отечественной социологии  меня особенно волнуют ее отношения с политикой и властью»

    Интервью Б. Докторова с Г. Зборовским

    Анонс Б. Докторова: «Это интервью с профессором Уральского федерального университета Гарольдом Ефимовичем Зборовским, доктором философских наук, Заслуженным деятелем науки РФ продолжает серию наших биографических интервью, вместе с тем оно принципиально отличается от ранее публиковавшихся в «Телескопе». Его биографичность особая. Оно не содержит информацию о жизни человека, но в нем Зборовский рассказывает о главнейшем в его профессиональной жизни – об историко-социологических исследованиях, важнейшей составляющей его многолетней научной и преподавательской деятельности. Занимающиеся историей нашей науки по-разному приходят к разработке этой тематики, но для Зборовского она – естественна, органична. Он историк по образованию, а значит – по пониманию предмета, изучением которого он занимается.

    Обстоятельное собственно биографическое интервью Г.Е.Зборовский дал мне летом 2013 года, оно вошло в сборник его научных статей, выпущенный университетом к 75-летнему юбилею ученого. Значительную часть этого интервью в том же году опубликовал «Социологический журнал». Данный текст включает в себя лишь несколько фрагментов нашей прошлогодней беседы, основная часть публикации – это материалы нового интервью по истории российской социологии и методологии ее изучения.

    Мне приятно отметить, что уже после завершения этого интервью свет увидела новая книга Г.Е.Зборовского, в которой  анализируются основные этапы развития российской социологии со второй половине XIX в. до наших дней. И потому завершу это краткое введение поздравлением Гарольда Ефимовича и наилучшими ему пожеланиями».

     

    Street lit” – литературный жанр и социологический феномен

    Дмитрий Равинский, кандидат педагогических наук, ст. научный сотрудник Российской национальной библиотеки

    В статье анализируется появление нового литературного жанра, связанного с жизнью улиц центральной части крупных американских городов. Стрит лит – уличная литература, урбан фикшн – городская проза и т.д.

     

    «Безалкогольное пиво» или Европа по Йошкар-Олински: институциональный изоморфизм креативного пространства

    Анна Лобанова, магистр социологии Казанского Федерального университета, Институт сравнительных исследований модернизации обществ

    Статья посвящена стратегиям легитимации конструирования креативного пространства в городе Йошкар-Оле. В условиях децентрализации производства, города столкнулись с проблемой переориентации экономики с производства товаров на производство символов. В авангарде метаморфоз находятся города Европы и Америки: Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Париж, Милан, Венеция. Поскольку успешные стратегии перехода на рельсы символической экономики до конца не ясны, российские города используют модели Запада. В данном случае, элиты города Йошкар-Олы выбрали в качестве модели подражания средневековый европейский город. В городе возведены сооружения подобные собору Сан Марко и дворцу Дожей в Венеции. Опираясь на работу Ш. Зукин и на теорию институционального изоморфизма П. Димаджио и У. Пауэлла, выделены механизмы институционального изоморфизма, используемые для конструирования новой части города. Опираясь на материалы глубинных интервью с представителями креативного класса Йошкар-Олы и анализ публикаций в СМИ, проанализированы властный дискурс  конструирования нового города и  восприятие пространства креативным классом Йошкар-Олы.

     

    Петербуржцы и иногородние жители Петербурга: поиск путей бесконфликтного совместного проживания

    Татьяна Протасенко, научный руководитель социологического центра «Мегаполис»

    В статье анализируется динамика отношения жителей Петербурга к иногородним гражданам, живущим и работающим в нашем городе. Отмечается снижение доли негативного отношения к иногородним гражданам, показаны основные претензии, выдвигаемые петербуржцами в отношении иногородних жителей.

     

    Интересы и информационные потребности жителей Петербурга в области истории и культуры города

    Михаил Илле, Социологический научно-исследовательский центр (СНИЦ)

    В статье приводятся результаты пилотажного исследования, посвященного изучению интереса жителей Петербурга к истории и культуре города и роли библиотек в удовлетворении информационных потребностей населения в этой сфере.

     

    Летняя школа факультета политических наук и социологии Европейского университета в Санкт-Петербурге “Университет без Профессоров” как новый образовательный формат

    Лилия Земнухова, Вероника Лапина, организаторы летней школы “Университет без Профессоров”

    Публикуется подробная информация о прошедшей летней школе.

     

    Здоровый образ жизни в представлениях студенческой молодежи (эмпирия социологического исследования)

    https://doi. org/10.20339/AM.08-18.024

    В.И. Филоненко,

    д-р социол. наук, проф., директор

    Центра социально-политических исследований

    Южного федерального университета

    e-mail: [email protected]sfedu.ru

    Э.В. Патраков,

    канд. пед. наук, доц., заведующий кафедрой социальной безопасности

    Уральский федеральный университет имени первого президента России Б.Н. Ельцина

    e-mail: [email protected]

    М.А. Никулина,

    канд. филос. наук, доц.

    Ростовского института (филиала) Всероссийского государственного университета юстиции

    e-mail: [email protected]

     

    Представлен анализ социальных представлений о здоровье и здоровом образе жизни студентов, проведенный на основе результатов эмпирического исследования в четырех ведущих федеральных университетах юга России. Показаны особенности социализации вузовского студенчества, выявлены возможности оптимизации таковой. Определены факторы укрепления социального порядка, которые позволяют выявить типичные представления, знания о здоровом образе жизни, а также навыки по его ведению, способствующие укреплению и сохранению здоровья, актуализировать парадоксы в ориентациях и поведении студенческой молодежи, формирующих здоровый образ жизни. Авторами сделан вывод о том, что в вузах не в полной мере используются возможности образовательной среды для обеспечения здоровьесбережения студенческой молодежи.

    Ключевые слова: здоровье, образ жизни, здоровый образ жизни, социальные представления, студенческая молодежь.

    Литература

    1. Белова Н.И. Парадоксы здорового образа жизни учащейся молодежи // Социологические исследования. 2008. № 4. С. 84–86.
    2. Пить В.В., Захарченко А.А., Порядин М.Е. Общественное мнение о здоровом образе жизни в молодежной среде // Историческая и социально-образовательная мысль. 2015. № 2. С. 149–156.
    3. Страхова И.Б. Валеологическое образование как фактор восстановления здоровья студентов // Интерэкспо гео-Сибирь. 2014. Т. 6. С. 164–169.
    4. Нестик Т.А., Журавлев А.Л., Юревич А.В. Прогноз развития психологической науки к 2030 г. // Ярославский педагогический вестник. 2016. № 5. С. 177–192.
    5. Отношение населения к здоровью. Подпрограмма «Человек в кризисном обществе». М., 1993.
    6. Никулина М.А. Биоэтика и социология: институциональный диалог. URL: http://elibrary.ru/item.asp?id=24893691
    7. Здоровый образ жизни молодежи. URL: http://psibook.com/sociology/zdorovyy-obraz-zhizni-molodezhi.html
    8. Емельянова Т.П. Социальные представления. История, теория и эмпирические исследования. М., 2016.
    9. Абдуллаева С.Г., Патраков Э.В., Гордеева Е.Е. О ценностях гуманных межличностных отношений в условиях поликультурной образовательной среды // Азимут научных исследований: педагогика и психология. 2016. № 2 (15). С. 128–132.
    10. Крестьянова Л. С., Патраков Э.В., Абдуллаева С.Г., Шапошникова Ю.С. Этносоциальные отношения в общеобразовательном учреждении: специфика и инструменты воздействия // Вестник Пермского университета. 2016. № 4 (28). С. 99–110.
    11. Патраков Э.В., Токарская Л.В., Гущин О.В. Доступная образовательная среда как фактор социальной ответственности вуза. URL: http://elibrary.ru/item.asp?id=23781512
    12. Струкова М.Н., Патраков Э.В., Струкова Л.В. Подготовка студентов к проведению экологического аудита (на примере российского студенческого экологического семинара) // Образование и наука. 2017. № 2. С. 180–194.

     

    Структура социологии

    Введение

     

    При выяснении сущности и  содержания социологии как науки  помимо определения ее объекта и  предмета требуется, во-первых, характеристика ее структуры, уровней социологического знания и других дифференцирующих признаков, которые позволяют представить  науку как определенную логически  непротиворечивую систему, особенно если учесть, что структура может быть выстроена по различным основаниям, что нашло достаточно широкое  отражение в имеющейся социологической  литературе.

    Во-вторых, невозможно представить  науку без соответствующего понятийного  аппарата, категорий, которые бы отражали степень и глубину познания социальной реальности. Категории должны отражать то, что их связывает с другими  науками, быть отражением общенаучных  теорий и в то же время характеризовать  те специфические особенности, которые  присущи именно социологии.

    В-третьих, наука не имеет  качественной определенности, если точно  не вычленены ее функции, в том  числе и те, которые характерны только для нее.

    И, наконец, социология как  наука нуждается в обосновании  ее самостоятельного статуса, который  на качественном уровне позволяет разграничить ее с другими науками, отличить социологическое  знание от философского, исторического  и т.п.

    Следует также отметить, что в науке поднимается вопрос об использовании наряду с понятием «теория» понятия «парадигмы науки». Использование этого понятия  позволяет выявить такое состояние  науки, которое связано с тем, что на определенном этапе ее развития возникает ситуация, когда совокупность накопленных научных данных не может  быть объяснена с точки зрения существующей парадигмы. Тогда старая парадигма отбрасывается и на смену ей приходит новая (или новые), которая претендует на более точную и глубокую интерпретацию теорий, фактов, методов.

    1. Различные подходы к структуре социологии

    В отечественной литературе по-разному решается вопрос о структуре  социологической теории. Во-первых, были предприняты попытки рассмотреть  ее по специальным социологическим  теориям. Но их простое перечисление, без систематизации, приводило к  тому, что социологическая теория представала перед нами как набор  случайных (хотя важных и необходимых) проблем, не упорядоченных и не соотнесенных между собой. В подобной ситуации вся аргументация сводилась нередко  к тому, стоит или не стоит включать в социологию то или иное направление  эмпирических исследований, не является ли оно производным от какого-нибудь более «объемного» и широкого понятия. В результате создавалась  своего рода дурная бесконечность, пределы  которой было трудно ограничить и  предугадать.

    Во-вторых, структура социологии часто анализируется через призму актуальных проблем, имеющих отношение  только к социальной системе. В соответствии с этой точкой зрения выделяются направления, которые, на взгляд исследователя, наиболее полно характеризуют механизм действия закономерностей социального развития во всех их многообразных проявлениях. Несомненно, такой подход к проблеме возможен. Однако нельзя не видеть, что  если сосредоточить внимание только на них, в стороне остается ряд  серьезных проблем, связанных с другими актуальными проблемами, которые могут приобрести значение в условиях постоянно меняющегося мира.

    В-третьих, структура социологической  теории нередко объясняется с  точки зрения уровней социологического знания и диалектики их взаимодействия. Трехуровневое деление социологии – общесоциологическая теория, специальные  теории и, наконец, конкретные эмпирические исследования – исходит из факта, что общая теория и эмпирия  всегда связаны между собой, но связаны, как правило, опосредованно, через  промежуточные уровни научного знания.

    Отдельные исследователи  выделяют еще один уровень – уровень  социальных показателей, который занимает место между специальными социологическими теориями и эмпирическими исследованиями. Специфика социологического знания подтолкнула некоторых ученых по-особому  трактовать структуру социологического знания, фиксируя некий «средний уровень». На наш взгляд, это был очередной  компромисс между официально утверждаемой концепцией об историческом материализме как общесоциологической теории и стремлением все же выделить «свою» социологическую теорию, которая  долгое время камуфлировалась под  так называемым уровневым срезом. Но такой подход, как точно отмечает А.В.Кабыща, напоминает русскую матрешку и мало что прибавляет к классификации  науки и ее разделов.

    В ситуации, когда социология отождествлялась с историческим материализмом, статус теорий среднего уровня (частных теорий) оказался двусмысленным. Если теоретический уровень социологии был представлен философией, то им не оказывалось в ней места, так  как они являются теориями нефилософскими. Но они в то же время «теории». Так каково же их соотношение с  теоретической социологией? Если же их отнести к эмпирическим исследованиям (они образовывали отдельный уровень), то не означает ли это, что эмпирия  не имеет достойного научного статуса? И насколько оправданно выделять все эти уровни по разным основаниям?

    Такая структуризация вызвала  самые серьезные возражения со стороны  одного из крупнейших социологов современности, француза П.Бурдье. Он обвинил американскую социологию в сговоре, в альянсе  таких известных ученых, как Т.Парсонс, который взял на себя разработку общесоциологической  теории, Р.Мертон, монополизировавший представление о «среднем уровне», и П.Лазарсфельд, который стал представлять уровень эмпирии. По мнению Бурдье, это идеологическое господство, раздел сфер влияния позволяет навязывать свою концепцию видения науки, не считаясь с другими заслуживающими внимания и имеющими глубокое научное  обоснование подходами.

    Очевидно, что трехуровневая  модель социологии, сыграв определенную роль в ее развитии, в значительной степени исчерпала свои возможности. В настоящее время предприняты  попытки не только усовершенствовать  эту точку зрения, но и отказаться от нее. И прежде всего заслуживает  поддержки стремление исследователей четко размежевать социологию с  социальной философией.

    На наш взгляд, чтобы  определить структуру социологии, надо исходить из того, что понятие «социальная  философия», которое нередко отождествляется  с историческим материализмом, неравнозначно  понятию социология. На это в свое время обратила внимание Г.М.Андреева, ратуя за необходимость пользоваться двумя различными системами абстракций – философской и социологической(5). Здесь мы не касаемся вопроса о  том, что отсутствие научных разработок в социологии привело к поглощению ряда ее проблем историческим материализмом, ибо на существующие запросы общественного развития нужно было отвечать, и при отсутствии социологии многие из традиционных ее разделов взяла на себя социальная философия.

    1. Основы структурирования социологического знания

    Теоретическая и эмпирическая социология. Данное деление является наиболее распространенным и признанным, ему посвящено немало работ в  отечественной социологии. В их основе лежит разделение социологического знания на теоретическое и эмпирическое. В рамках теоретического знания разрабатываются  социологические теории, осуществляются типологизация и классификация  имеющейся (накопленной) социологической  информации. Оно включает в себя и гипотетическое знание, которое  в дальнейшем должно быть подтверждено или опровергнуто. К компетенции  теоретического знания относится выявление  закономерностей (законов), тенденций  и перспектив развития как изучаемых  процессов и явлений, так и  самой социологической науки. Большое  место в социологической теории отводится понятийному аппарату, уточнению его интерпретации  как в свете накопленных данных, так и новой информации.

    Теоретическое знание может  быть представлено по степени осмысления всего объекта и предмета социологии или одной из их сторон, частей, фрагментов. «Дальнейший прогресс марксистской социологической науки как целостной  и разветвленной системы знания связан и с развитием общей  социологической теории, и с построением  относительно самостоятельных теоретических  подсистем, объединенных воедино по известным логико-гносеологическим принципам».

    Иногда в рамках теоретического знания выделяют теорию социологии и  метасоциологию. Их отличие друг от друга состоит в том, что если объектом социологической науки  является сама социальная реальность во всем многообразии своего проявления, то объектом метасоциологии является сама социология, ее познавательные возможности, закономерности ее развития. Следует  отметить, что в нашей литературе синонимом метасоциологии является социология социологии и рефлексивная социология. Ряд исследователей обращает внимание на необходимость теоретического осмысления взаимосвязей метасоциологии и социологии. Отмечая сдвиг современной  социологии «к субъективно-понимаемому», П. Монсон в этой связи поясняет: «Субъективность  присутствует здесь двояким образом, частично в самом исследователе, частично – в объектах, в людях, которые он изучает. Вопрос о том, каким образом можно состыковать  эти две субъективности, является важной методологической проблемой». Теоретическое знание неоднозначно и поэтому не исключает существования  различных концепций, взглядов, обобщений  и парадигм. Это, собственно говоря, и отражает современная ситуация в социологии, которая характеризуется  многообразием подходов к изучению одних и тех же проблем. Более  того, существование различных теорий приводит к полемике, что в конечном счете обогащает социологию в  целом.

    Что касается эмпирического  уровня знания, то оно представлено всеми видами и формами конкретной информации, включающими в себя совокупность статистических и документальных данных, социологических показателей и  индикаторов развития изучаемых  процессов и явлений.

    Очевидно, что без особым образом организованного эмпирического  знания не могут быть осмыслены реалии сознания и поведения человека ни в демографическом, ни в профессиональном, ни в национальном, ни в социально-правовом и других аспектах.

    Фундаментальная и прикладная социология. Данное разделение социологии отвечает на вопрос: решает она только научные или практические задачи. Однако многолетний опыт социологических  исследований показывает, что в них  обычно соединены эти обе группы задач: «наличие в каждой отрасли  знания теоретического и эмпирического  уровня может рассматриваться в  качестве одного из важных аргументов включения в систему социологической  науки общесоциологических и  конкретно-социологических исследований в качестве двух уровней единого  знания». С этим подходом коррелирует  предложение рассматривать социологию как макро- и микросоциологию. Если первую интересует общество как целостный  социальный организм, его структура, социальные институты, их функционирование и изменение, то микросоциология  обращена к социальному поведению, межличностному общению, мотивации  действия, социализации и индивидуализации личности, стимулам групповых поступков.

    Но особенно плодотворно  рассматривать взаимосвязь фундаментальных  и прикладных аспектов социологии в  рамках специальных социологических  теорий.

    Объектом и предметом  специальных социологических теорий являются отдельные общественные явления, специфические их связи с другими  явлениями и процессами, которые  в своей целостности образуют гражданское общество. Они рассматривают  не общие взаимодействия, существующие между всеми общественными явлениями, а лишь характерные связи между  ними.

    Для возникновения и становления  специальных социологических теорий, как считает югославский ученый Д.Маркович, необходимо выполнение по крайней мере двух условий: а) нужно, чтобы данное явление могло быть предметом социологического анализа  и чтобы между этим явлением и  обществом объективно существовали специфические связи; б) необходимо, чтобы имелась общественная потребность  в рассмотрении этого явления  г, социологической точки зрения, т.е. в изучении специфических связей между этим явлением и обществом  как совокупностью всех общественных отношений. Сегодня в нашей стране в большей или меньшей степени  оформлено свыше 30 специальных социологических  теорий. Некоторые из них получили статус фундаментальных дисциплин, другие – прикладных, третьи – теоретико-прикладных. Их положение все еще полностью  не осмыслено и с точки зрения перспектив социологии, и с точки  зрения общественных потребностей. Анализ места специальных социологических  теорий в системе социологического знания предполагает постоянный критический  обзор их развития, особенно тех, которые  имеют непосредственное значение как  для понимания места, роли и функций  социологической науки в современных  условиях, так и для повышения  эффективности и качества исследований.

    Особо подчеркнем, что если в социологии более чем в любой  другой общественной науке, заметно  разделение на теорию и эмпирию, то это ни в коем случае не означает, что они существуют раздельно, не взаимодействуя между собой. Следование кажущейся самостоятельности теории и эмпирии в практике работы социологов ничем, кроме глубоких научных и  методологических просчетов, не оборачивается.

    Функциональные социологии. Основанием для функциональной структуры  социологического знания является деление  жизни общества на различные сферы. В соответствии с таким подходом общественная жизнь имеет экономическую, социальную, политическую и духовную сферы. Эта точка зрения в отечественном  обществе ведении формировалась  постепенно.

    Особенно трудно шло выделение  в качестве самостоятельного объекта  социальной сферы, которая и доныне (в равной мере как понятия «социальное  развитие», «социальные отношения») рассматривается как грань экономического, политического или духовного  или как синоним понятия «общественное».

    Следует обратить внимание и на тот факт, что практика социологических  исследований давно вышла за рамки  социального. Социология проникла и  в экономику, и в политику, и  в культуру, т.е. мы можем говорить о социологических аспектах всех сфер общественной жизни. Соблазн свести социологическое к социальному  очень велик, потому что на самом  деле объектом значительного (если не подавляющего) большинства исследований являются процессы и явления социальной сферы. Поэтому не потеряло актуальности утверждение М.Т.Иовчука, что социологические  науки «комплексно… исследуют взаимосвязанные  процессы экономической, социальной, политической и т.п. жизни».

    В соответствии с этим мы выделяем экономическую, политическую социологию, социологию духовной сферы, социологию управления. Несколько сложнее  с наименованием той отрасли  социологии, которая замыкается на социальной жизни (в узком смысле этого слова). Выйти из этого положения  предоставим будущему.

    Что касается экономической  социологии, то надо сразу отметить, что экономическую жизнь общества, связанную с реализацией целей  и задач общественного производства, невозможно представить без сознания людей и соответствующего типа поведения, без потребностей и интересов  субъективного фактора.

    В сущности, речь идет о том, что «при разумном строе… духовный элемент, конечно, будет принадлежать к числу элементов производства…», ибо «мы имеем в действии два  элемента производства – природу  и человека, а последнего, в свою очередь, с его физическими и  духовными свойствами. ..».

    Глоссарий социальных исследований

    ________________________________________________________________

    Эмпиризм

    определение ядра

    Эмпиризм — это точка зрения, согласно которой все знания (кроме чисто логических отношений между понятиями) основаны на чувственном опыте или вытекают из него.

    пояснительный контекст

    Однако эмпиризм не в состоянии указать природу отношения между знанием и опытом.

     

    Эмпиризм отрицает идеалистический взгляд на то, что разум оснащен понятиями, которые ничем не обязаны опыту. Эмпирики утверждают, что при рождении разум — это чистый лист, и только опыт может дать идеи.

     

    Таким образом, некоторые эмпирики утверждают, что истинность фактических утверждений может быть установлена ​​только индуктивно из опыта. Таким образом, они отрицают картезианскую точку зрения, предполагающую, что люди могут постигать общие истины о реальности независимо от опыта.

     

    Существуют различные подходы к эмпиризму, но многие исходят из идеи, что экспериментальная наука (например, физика) является образцом человеческого знания. Это контрастирует с рационализмом, который отводил аналогичную роль чистой математике. (Некоторые эмпирики считают чистую математику независимой от чувственного опыта, занимающейся только тавтологией).

     

    Эмпиризм склоняется к мнению, что приобретение знаний является частичным, самокорректирующимся процессом, ограниченным наблюдением и экспериментом.Таким образом, эмпиризм скептически относится к общим метафизическим системам.

     

    Эмпирическая позиция поднимает проблему того, как люди приобретают абстрактные идеи, которые не являются результатом непосредственного опыта, особенно математические идеи, такие как точка и линия.

     

    Мах просмотр

    Эмпиризм в применении к теориям природы науки восходит, вероятно, к работам Маха. Он не рассматривал явный крах механической физики на рубеже веков как указание на крах науки как средства понимания.Он утверждал, что не следует приравнивать науку к набору заветных принципов. Если принимать такую ​​позицию всякий раз, когда эти принципы ставятся под сомнение, как в случае с механикой, тогда под вопрос ставится все научное здание. Таким образом, Мах отрицал существование основных незыблемых положений науки. Кроме того, он утверждал, что научное знание должно основываться на фактах, а не на убеждениях. Таким образом, наука продолжает оставаться процессом понимания и не зависит от фиксированных концепций.

    аналитический обзор

    Веб-сайт BBC (2004) ссылается на обсуждение эмпиризма Мелвином Брэггом и гостями, таким образом,

    :

    …Эмпиризм, величайший вклад Англии в философию. В конце семнадцатого века философ Джон Локк написал в своем «Опыте о человеческом понимании»:

    «Все идеи рождаются из ощущений или размышлений. Итак, предположим, что ум — это, как мы говорим, белая бумага, лишенная всех знаков, без каких-либо идей: — Как же он может быть снабжен? Откуда берется в нем тот огромный запас, который занятая и безграничная человеческая фантазия нарисовала на нем с почти бесконечным разнообразием? Откуда у него все материалы разума и знания? На это я отвечаю, одним словом, из ОПЫТА.

    Это была совокупность идей, которые для Вольтера, а вслед за ним и для Канта, определяли английское отношение к мысли; прямолинейная прагматическая философия, которая шла рука об руку с практичными людьми.

     

    Деланти и Стридом (2003, стр. 14) заявляют:

    Эмпиризм: антиметафизическая доктрина, подчеркивающая эмпирическую основу всякого знания, которая принимает одну из двух возможных форм, т. е. либо феноменализм, и в этом случае акцент делается на непосредственном опыте феноменальных или ментальных сущностей в форме наблюдаемых или чувственных данных. ; или физикализм (или натурализм), и в этом случае акцент делается на воспринимаемых или физических объектах или вещах и событиях здравого смысла, которые могут быть интерсубъективно проверены путем обращения к эмпирическим данным.


     

    Британская энциклопедия (2013 г.):

    эмпиризм, в философии точка зрения, согласно которой все концепции происходят из опыта, что все концепции относятся к вещам, которые могут быть испытаны, или применимы к ним, или что все рационально приемлемые верования или суждения могут быть обоснованы или познаны только посредством опыта. Это широкое определение согласуется с происхождением термина эмпиризм от древнегреческого слова empeiria, «опыт».

    Понятия называются «апостериорными» (лат. «из последних»), если они могут быть применены только на основе опыта, и называются «априорными» («из первых»), если они могут быть применяется независимо от опыта.

     

    Энциклопедия Нового Света (2014):

    Эмпиризм — это термин в философии, обозначающий набор философских позиций, подчеркивающих роль опыта. Категория опыта может включать все содержание сознания или ограничиваться только данными чувств. .. Эмпиризм контрастирует с рационалистическими философскими позициями, подчеркивающими роль врожденных идей, или априорных знаний. Кант и другие стремились объединить эмпиризм с рационализмом, считая, что знание состоит из сопоставления ранее существовавших понятий в уме и информации, полученной через чувства.

    В философии науки  эмпиризм  относится к акценту на тех аспектах научного знания, которые тесно связаны с опытом, особенно в том виде, в каком они формируются в результате преднамеренных экспериментальных мероприятий.Обычно считается фундаментальным требованием научного метода, что все гипотезы и теории должны проверяться наблюдениями за миром природы, а не полагаться на интуицию или откровение. Следовательно, наука считается методологически эмпирической по своей природе.

     

    сопутствующие вопросы

     

    смежные области

    См. также

    эксперимент

    индукция

    наблюдение

    Исследование реального мира Раздел 1. 4,5

    Источники

    BBC, 2004, Эмпиризм доступен по телефону

    http://www.bbc.co.uk/programmes/p004y28g

    ,

    , по состоянию на 25 февраля 2013 г.,

    все еще доступно 3 июня 2019 г.

    .

    Деланти Г. и Стридом П., 2003, Философия социальных наук, Лондон, McGraw-Hill.

    Британская энциклопедия, 2013 г., доступно на http://www.britannica.com/EBchecked/topic/186146/эмпиризм,

    по состоянию на 25 февраля 2013 г.,

    Страница обновлена ​​19 февраля 2015 г., без изменений в цитируемом разделе, все еще доступно 3 июня 2019 г.

    Участники New World Encyclopedia, 2014, ‘Empiricism’, New World Encyclopedia , последнее обновление 29 мая 2014 г., доступно по адресу: http://www.newworldencyclopedia.org/entry/Empiricism, по состоянию на 21 мая 2017 г. , по-прежнему доступно 3 июня 2019.


    авторское право Lee Harvey 2012–2022


    НОВЕЛ
    Верх

    A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z Home

    Эмпиризм: определение, значение и философия — видео и стенограмма урока

    Эмпиризм: более глубокие погружения

    Этот урок познакомил вас с философской теорией эмпиризма, согласно которой люди познают мир через свои чувства.Используйте следующие упражнения для более глубокого изучения эмпиризма в соответствии с вашими интересами.

    Эмпиризм и рационализм

    Эмпиризм, как упоминалось в этом уроке, часто противопоставляется рационализму или философской вере в то, что люди усваивают информацию посредством рассуждений. Декарт часто ассоциируется с рационализмом. Проведите небольшое исследование двух школ мысли и напишите абзац, сравнивая и противопоставляя их как исторически, так и в современной философии. Затем подумайте, какой из них вы считаете более убедительным. Напишите второй абзац, отвечая на вопрос, вы эмпирик или рационалист? Почему? Как вы думаете, какие философы из каждой школы приводят лучшие аргументы?

    История эмпиризма

    Джон Локк связан с эмпиризмом, но он не единственный. Кто был первым эмпириком? Как изменился эмпиризм за эти годы? Когда возник раскол между классическим, радикальным и умеренным эмпиризмом? Напишите подробную хронологию истории эмпиризма, включая основных философов и их аргументы, которые помогли развить теорию.

    Чего Мэри не знала

    Мысленный эксперимент, иногда известный как «Комната Марии» или «Мэри в черно-белой комнате», изначально был разработан для противодействия физикализму — совершенно другой проблеме философии. Однако его также можно использовать для краткого объяснения различий между рационалистическим и эмпирическим мышлением. Прочтите о мысленном эксперименте и напишите на него ответ, представляя, что он доказывает эмпиризм. Как вы думаете, это действенный аргумент? Почему или почему нет?

    Терминология

    В этот урок включены важные термины, которые выделены жирным шрифтом по всему тексту.Запишите эти термины на карточках с их определениями на обратной стороне каждой карточки. Проверьте себя по терминологии, чтобы убедиться, что вы полностью понимаете каждый термин. Возвращайтесь к этому уроку всякий раз, когда вы застряли, чтобы проверить определения или контекст для каждого термина.

    Эмпиризм | Encyclopedia.com

    Эмпиризм — теория, утверждающая, что источником знания является опыт, а не разум, и в этом смысле она противоположна рационализму. Однако этот общий тезис может получать различные акценты и уточнения; следовательно, те философы, которых называют эмпириками, едины только в своей общей тенденции и могут различаться по-разному.Слово эмпиризм происходит от греческого εμπειρ•α ( empeiria ), латинский перевод которого — experientia , от которого, в свою очередь, мы получаем слово опыт. Аристотель понимал опыт как еще неорганизованный продукт чувственного восприятия и памяти; это общепринятая философская концепция понятия. Память нужна для того, чтобы то, что воспринимается, могло сохраняться в уме. Сказать, что мы узнали что-то из опыта, значит сказать, что мы узнали об этом с помощью наших чувств.У нас есть опыт, когда мы достаточно осознаем то, что открыли таким образом. Существует еще один, возможно, связанный смысл термина опыт , в котором ощущения, чувства и т. д. являются переживаниями и в котором восприятие чего-либо предполагает наличие чувственных переживаний. Это переживания, потому что осознание их — это то, что происходит с нами. Действительно, намек на пассивность является общим для употребления этого слова. Вдаваться в уточнения здесь было бы неуместно; нужно только понимать, что утверждение, что опыт является источником знания, означает, что знание в конечном счете зависит от использования чувств и от того, что открывается с их помощью.Чувственный опыт может быть необходим для достижения опыта, но для настоящих целей это неважно.

    Самая слабая форма эмпиризма — это учение о том, что чувства дают нам «знание» в некотором смысле этого слова. Отрицать это мог только тот, кто настолько возвысил понятие о знании, что чувства не могут его постичь. Платон, например, на одном этапе считал, что из-за изменчивости чувственного мира чувственное знание лишено достоверности и непогрешимости, которыми должно обладать истинное знание.Следовательно, знание не может быть получено из чувств, а только из какого-то другого вида осознания того, что он называл формами. Самое большее, что могло бы сделать чувственное восприятие, — это напомнить нам об этом подлинном знании. Эта концепция знания требует безошибочности, которую не может обеспечить чувственное восприятие. Обычно мы не требуем таких высоких стандартов знания и не поддаемся такому скептицизму в отношении чувственного восприятия. Здравый смысл состоит в том, что чувства действительно дают нам какое-то знание, и большинство людей, философствуя, придерживаются такого рода эмпирического взгляда.

    Эта слабая форма эмпиризма может быть обобщена в тезис о том, что все знания исходят из опыта. Крайней формой этого тезиса было бы утверждение, что никакой другой источник, кроме опыта, вообще не дает знания. Но эта формулировка двусмысленна, потому что могут быть разные причины, по которым все, что мы знаем, может каким-то образом зависеть от опыта. Одна из причин может заключаться в том, что каждое известное нам суждение является либо прямым отчетом об опыте, либо отчетом, истинность которого выводится из опыта.Исключение prima facie из такого тезиса составляют положения математики; они обычно считались априорными, а не апостериорными, то есть мы можем знать их истинность независимо от опыта. Однако были философы, которые отрицали априорную природу математических утверждений. Дж. С. Милль, например, утверждал, что положения математики представляют собой лишь весьма высоко подтвержденные обобщения опыта и, следовательно, все положения являются либо отчетами об опыте, либо обобщениями опыта. Эта точка зрения не получила широкого признания.

    Вторая причина утверждения, что всякое знание зависит от опыта, состоит в том, что у нас не может быть идей или понятий, не выведенных из опыта, т. е. что все понятия апостериори, независимо от того, можно ли утверждать истины, посредством этих понятий сами являются апостериорными. Может случиться так, что мы знаем некоторые предложения, не прибегая непосредственно к опыту для их подтверждения; ибо их истинность может зависеть исключительно от логических отношений между вовлеченными идеями.Однако сами эти идеи могут быть получены из опыта. Если все наши идеи происходят таким образом, то любое знание должно каким-то образом зависеть от чувственного опыта. Согласно этому тезису, не все знания выводятся непосредственно из опыта, но все знания зависят от опыта, по крайней мере, в том смысле, что все материалы для познания в конечном счете выводятся из опыта. Св. Фома Аквинский был в этом смысле эмпириком. Он думал, что все наши понятия выведены из опыта, поскольку «в интеллекте нет ничего, чего не было бы прежде в чувствах» (учение, предположительно восходящее к Аристотелю). Однако он не думал, что всякое знание либо состоит из чувственного опыта, либо индуктивно выводится из опыта. Точно так же Джон Локк считал и пытался показать, что все наши идеи выводятся из опыта либо непосредственно, либо путем размышлений над чувственными идеями. Однако он не считал, что всякое знание есть чувственное знание.

    Можно аргументировать еще более сложный тезис. Можно утверждать, что, хотя существуют идеи, не выведенные из опыта, — априорные идеи, — и хотя существуют априорные истины, которые могут включать или не включать априорные идеи, такие идеи и истины применимы только при условии, что существует опыт.Это означает, что — во всяком случае, для человека — разум может функционировать только посредством какой-то связи с опытом; «чистый» разум невозможен. В сущности, такова была позиция Иммануила Канта, и хотя он не называл себя эмпириком simpliciter , он определенно выступал против того, что называл догматическим рационализмом. Он считал, что нет места формам познания действительности, происходящим только из чистого разума.

    Таким образом, можно поддержать общий эмпирический тезис о том, что все знания выводятся из опыта на том основании, что либо (1) все, что мы знаем, непосредственно связано с чувственным опытом, либо получено из него строго опытными средствами, т. е. , обучение, ассоциация или индуктивный вывод; или (2) все, что мы знаем, зависит от чувственного опыта в том смысле, что все материалы для познания непосредственно получены из чувственного опыта; или (3) все, что мы знаем, зависит от чувственного восприятия в том смысле, что, хотя мы можем знать некоторые вещи априори, это только в относительном смысле, поскольку наличие опыта является общим предварительным условием для того, чтобы говорить, что мы обладаем таким знанием.Ни один из этих тезисов не требует ничего, кроме обычной концепции познания. Они не требуют, чтобы рассматриваемое знание обладало абсолютной непогрешимостью, чтобы логически исключить возможность ошибки. Ибо ни один из рассматриваемых тезисов не предназначен по существу быть ответом на скептицизм.

    Эмпиризм и скептицизм

    Некоторые формы рационализма, например, уже упомянутая теория Платона, призваны быть ответом на скептицизм. Они предполагают, что адекватный ответ философскому скептицизму может быть дан только путем демонстрации того, что разум может давать такие формы знания, где ошибка логически исключена.Поиск достоверности, так тесно связанный с рационализмом XVII века в целом и с Рене Декартом в частности, был направлен на то, чтобы показать, что знание возможно, поскольку есть некоторые вещи, в отношении которых мы не можем ошибаться. Эмпиризм может соперничать с рационализмом не только в уже отмеченном смысле — он может отвергнуть предположение о том, что разум сам по себе, безотносительно к чувственному восприятию, может дать знание, — но также и в том смысле, что он предлагает альтернативный путь получения знаний. в уверенности.Эмпиризм, в этом смысле, есть тезис о том, что уверенность, необходимая для ответа скептику, должна быть найдена в откровениях самих чувств, а не в откровениях разума. Рационализм и эмпиризм в этом смысле сходятся во мнении, что должна быть найдена какая-то такая уверенность, если нужно дать ответ на скептицизм. Они расходятся во мнениях относительно источников этой достоверности и относительно метода, с помощью которого остальное, что мы обычно называем знанием, должно быть получено из первичных достоверностей. В то время как рационализм стремится вывести знание вообще из некоторых первичных аксиом (истинность которых несомненна) посредством строго дедуктивных процедур, эмпиризм стремится построить или сконструировать знание из некоторых основных элементов, которые опять-таки несомненны.Наиболее яркое выражение этой точки зрения, вероятно, можно найти в эмпиризме двадцатого века, особенно в том, что связано с логическим позитивистским движением. Эта точка зрения встречается также у британских эмпириков XVII и XVIII веков, у Локка, Джорджа Беркли и Дэвида Юма, но у них она перегружена другими элементами и другими формами эмпиризма, некоторые из которых уже отмечались. . Краткий исторический обзор может помочь выявить основные проблемы.

    Эмпиризм в греческой и средневековой философии

    Часто говорят, что в каком-то смысле Аристотель был основателем эмпиризма. Конечно, Фома Аквинский полагал, что у него есть авторитет Аристотеля в том, что в интеллекте нет ничего, чего раньше не было в чувствах. Однако неясно, поднимал ли когда-либо этот вопрос Аристотель. Когда он говорил об отношениях между разумом и чувствами, его интересовали вопросы философии сознания, а не эпистемологии.Несомненно, Аристотель, по-видимому, считал, что познание возможно вне непосредственной сферы чувств и что разум может снабдить нас необходимыми истинами о мире и дает их. Таким образом, место Аристотеля в развитии эмпиризма остается неясным.

    Возможно, первым признанным эмпириком был Эпикур, который утверждал, что чувства являются единственным источником знания. Эпикур был крайним атомистом и считал, что чувственное восприятие возникает в результате контакта между атомами души и пленками атомов, исходящими из окружающих нас тел. Таким образом создаются 90 140 фантазий 90 143 (явлений). Все это достоверно. Все ощущения истинны, и нет другого мерила, кроме ощущения, к которому мы могли бы отнести наши суждения о мире. Ощущения вызываются в душе внешними раздражителями, и поэтому Эпикур считает их «данными». Они составляют 90 140 phantasiae 90 143, когда встречаются в массе. Нет никаких дополнительных свидетельств, которые можно было бы привести для того, чтобы можно было оценить их достоверность ни из других ощущений, ни из разума.Это не значит, что мы не можем ошибаться в отношении объектов восприятия; пленки атомов могут исказиться в пути или вызванные ими phantasiae могут быть приспособлены к неправильному prolepsis (концепции). Последнее представляет собой своего рода абстрактную идею, построенную из последовательных ощущений; подгонка фантазий к пролепсису соответствует суждению у Эпикура. Похоже, что Эпикур подразумевал под своим утверждением, что все ощущения истинны, было то, что, поскольку они вызываются в нас, мы не можем идти дальше в поисках информации; они могут не дать нам истинного знания об объектах, но сами по себе они неисправимы. Неясно, как именно все знание должно было строиться из этих ощущений, и часто отмечалось, что аксиомы, на которых покоится метафизическая система Эпикура, далеки от данных чувств и часто основаны на более или менее априорных аргументах. Тем не менее, идеал познания Эпикура не только зависит от опыта в качестве материала, но и основан на основных истинах опыта.

    Теорию познания, во многом схожую с эпикуровской, можно найти у св.Фомы Аквинского, хотя основные источники философии Фомы можно найти у Аристотеля. Томас не был законченным эмпириком, ибо не считал, что все знания выводятся из истин опыта. Знания о Боге, например, можно было получить другими путями, а его существование можно было доказать с помощью логических аргументов. Тем не менее Фома действительно считал, что материалы для познания должны быть получены из чувственного опыта, и описал механизм, посредством которого это происходит. Грубо говоря, при стимуляции органов чувств происходит также изменение души, которая является формой тела; это фантазм, своего рода чувственный образ. Чтобы произошло чувственное восприятие, универсальный характер фантазма должен рассматриваться как таковой. С этой целью Фома прибегал к аристотелевскому различению активного и пассивного разума. Активный разум должен сделать возможным приобретение пассивным разумом чувственной формы объекта восприятия посредством процесса, который Фома — вероятно, адаптируя аналогию, использованную Аристотелем, — описал как озарение фантазма. Активный разум раскрывает чувственную форму объекта путем отвлечения от фантазма.Эта форма налагается на пассивный разум, который производит видов expressa или словесное понятие, которое, в свою очередь, используется в суждении. Этот процесс называется conversio ad phantasmata ; все понятия получаются таким образом, путем отвлечения от фантазмов. Следовательно, применяя их к сущностям, которые не могут быть объектами восприятия, мы должны делать это с помощью разного рода аналогий с чувственными объектами. Таким образом, эмпиризм Фомы ограничен понятиями, и только в этом ограниченном смысле он считал, что «в интеллекте нет ничего, чего не было бы прежде в чувствах».

    Британские эмпирики

    Говоря об эмпиризме, прежде всего склонны думать о британских эмпириках семнадцатого и восемнадцатого веков. Он задавал тон своим преемникам. Его «новый путь идей», как его называли, имел своей целью «исследовать происхождение, достоверность и объем человеческого знания вместе с основаниями и степенями веры». , мнение и согласие.Ссылка на достоверность создает впечатление, что он имел дело со скептицизмом или со скептическими аргументами, подобными декартовскому методу сомнения. Однако решение этой проблемы Локком ни в коем случае не было последовательно эмпирическим. идеи, учение о том, что могут существовать идеи, с которыми мы рождаемся или, во всяком случае, не должны извлекаться из чувственного опыта. учение.В остальной части книги он излагает положительное описание того, как строятся идеи, объясняя, что под «идеей» он подразумевает то, к чему ум «применяется во время размышлений». Идеи могут быть либо ощущением, либо отражением идей ощущения; другого источника нет. Идеи также классифицируются как простые и сложные, причем последние строятся из первых. У ума есть определенная свобода в этом процессе, что может привести к ошибке. (Позже Локк допустил идеи отношения и общие идеи наряду с простыми и сложными.) Вторая книга Эссе представляет собой исчерпывающий отчет о том, как все объекты ума строятся из чувственных идей. Таким образом, в этом отношении философию Локка можно рассматривать как попытку в деталях показать истинность той точки зрения, которой придерживался Томас, не принимая того же взгляда на механизм возникновения идей.

    Но Локк хотел оценить достоверность наших знаний, а также их объем. Свобода ума в формировании сложных идей является источником ошибок, но в случае с простыми идеями разум, по Локку, подобен большому зеркалу, способному отражать только то, что ему поставлено.Тем не менее он не утверждал, что все наши идеи отражают точные свойства вещей или что все знания имеют такой характер. В четвертой книге «Эссе » он утверждает, что всякое знание состоит из «восприятия связи и согласия или несогласия и отторжения какой-либо из наших идей», но далее он различает три степени познания — интуитивное , демонстративный и чувствительный. У нас может быть интуитивное знание о нашем собственном существовании, демонстративное знание о существовании Бога и тонкое знание о существовании конкретных конечных вещей.Интуиция и демонстрация приносят с собой уверенность; они фактически обеспечивают априорное знание. Вопрос о том, как может быть априорное знание о существовании чего-либо и как это может быть вопросом согласия или несогласия между идеями, представляет много проблем.

    Эти проблемы обостряются в связи с чувствительными знаниями. Локк в какой-то момент попытался доказать, что знание о существовании конкретных конечных вещей — это вопрос восприятия соответствия наших идей идеям существования.Это не годится; знать, что что-то существует, не значит просто знать, что идея этого согласуется с идеей существования. Следовательно, Локк признал, что это знание не обладает такой достоверностью, как два других, хотя и настаивал на том, что оно выходит за рамки простой вероятности и обычно рассматривается как знание. Он также пытался аргументировать утверждение о том, что мы действительно обладаем знанием о чувственных вещах, утверждая, что простые идеи вызываются в нас таким образом, что разум пассивен в их восприятии. Более того, чувства могут совпадать в своих отчетах.Ни одно из этих соображений на самом деле не показывает, что мы действительно обладаем знанием о чувственных вещах, и Локк признал, что они не являются доказательством.

    Локк не утверждал, что все наши идеи соответствуют свойствам вещей. Он считал, что это утверждение верно в отношении так называемых первичных качеств, например объема, формы и движения, качеств, без которых, как он утверждал, не может существовать вещь. Этого нельзя было сказать о вторичных качествах, например о цвете и вкусе. В этом случае свойства вещей заставляют нас иметь идеи, которые не являются репрезентативными для этих вещей; Таким образом, термин «вторичное качество » является неправильным.Отрицание Локком реального существования вторичных качеств оборачивается уподоблением им наших представлений о них таким чувствам, как боль. (На его принятие первичных качеств, вероятно, повлияли успехи физики в его время и ее озабоченность этими свойствами вещей. ) Что касается самих вещей, Локк утверждал, что мы мало или совсем не знаем их реальной сущности, только их номинальную сущность. сущность — их природа, определяемая тем, как мы их классифицируем. Это происходит из-за слабости наших чувств.Мы не можем проникнуть в настоящую сущность вещей, и наши представления о субстанциях в основном связаны с силами — способностями, которыми вещи должны воздействовать на нас и друг на друга. Из всего этого видно, что Локк был эмпириком в очень ограниченном смысле. По его мнению, все материалы для познания дает чувственное восприятие, но объем и достоверность чувственного познания ограничены, тогда как, с другой стороны, существует неэмпирическое априорное познание нечувственных вещей.

    berkeley

    Одной из целей Беркли, второго из британских эмпириков, было избавить философию Локка от тех элементов, которые несовместимы с эмпиризмом, хотя главной целью Беркли было создание метафизического взгляда, который показал бы славу Бога.Согласно этой точке зрения, нет ничего, чего не мог бы постичь наш разум, и наши восприятия можно рассматривать как своего рода божественный язык, на котором Бог говорит с нами; ибо Бог есть причина нашего восприятия. esse чувственных вещей есть percipi — они состоят в том, что их воспринимают, и они не существуют вне духа. Следовательно, существуют только ощущения или идеи и духи, являющиеся их причиной. Бог есть причина наших ощущений, и мы сами можем быть причиной идей воображения.

    Беркли возражал против тех элементов философии Локка, которые предполагали, что за нашими идеями стоит физическая реальность. Он подверг критике концепцию Локка о субстанции и различие между первичными и вторичными качествами, указав, что между ними не следует проводить различия в отношении их зависимости от разума. Он также подверг критике доктрину абстрактных идей, которой придерживался Локк, доктрину о том, что у нас есть общие идеи вещей, абстрагированные от условий их частного существования, — теорию универсалий Локка.Это Беркли сделал, потому что считал, что теория Локка может предоставить лазейку для утверждения существования идеи субстанции. Результатом этого стало заявление Беркли об отсутствии ограничений на объем наших знаний. Мы знаем о существовании Бога и самих себя в той мере, в какой имеем представления об этих духах. У нас есть знание всего остального, поскольку существование всего остального зависит от его восприятия. Дальше нашего кругозора нет ничего.Даже такие предметы, как геометрия, которые, как предполагалось, включали знания неэмпирических вопросов, должны были быть ограничены в объеме, чтобы исключить неэмпирические объекты знания. Таким образом, Беркли утверждал, что существует наименьший воспринимаемый размер; следовательно, не может быть идей бесконечно малых или точек.

    В дополнение к заявлению о неограниченном объеме нашего знания, Беркли утверждал, что знание полностью зависит от ощущений во всех его материалах, кроме наших представлений о Боге и нас самих.Беркли утверждал, что эта точка зрения «придает достоверность знаниям» и предотвращает скептицизм. В то же время он защищает здравый смысл, утверждал он, потому что не предполагает постулирования реальности, стоящей за идеями. Он считал, что его взгляд дает уверенность, потому что ощущения по определению свободны от ошибок; ибо ошибка может возникнуть только из-за неправильного использования идей в суждениях. Достоверность наших ощущений обусловлена ​​тем, что не может быть вопроса, действительно ли они представляют собой стоящую за ними реальность; и это основа заявления Беркли о борьбе со скептицизмом.В общем, все знания, кроме знания о нашем собственном существовании и о Боге, должны, по Беркли, в конечном счете быть получены из чувственного восприятия. Поэтому, за этими исключениями, Беркли был эмпириком не только в отношении объема и материалов познания, но и в отношении его основ. Все истины должны основываться на истинах чувственного опыта. Отношения между идеями, которые Локк нашел источником знания, были для Беркли результатом собственных действий разума.

    Ум оперирует данными ему идеями, сравнивая или противопоставляя их; он не просто записывает то, что есть.Формальные дисциплины, такие как математика, которые, как можно было бы подумать, основываются на отношениях между идеями, таким образом, зависят от способов, которыми разум произвольно объединяет идеи. Следовательно, выражаясь более привычными сегодня терминами, математика — это не только открытие, но и изобретение.

    юм

    В отношении отношений между идеями Юм, возможно, восходит к Локку, но в других отношениях большая часть философии Юма может быть представлена ​​как попытка избавить эмпиризм от оставшихся наростов неэмпирического учения Беркли.Что касается материалов для познания, Юм пытался улучшить своих предшественников, пытаясь добиться большей точности. Сначала он различал впечатления и идеи, причем первые представляют собой содержание ума в восприятии, вторые — в воображении и так далее. Далее он подразделял идеи на чувственные и рефлексивные, а также на простые и сложные. Подобно Беркли, он отрицал существование чего-либо, стоящего за впечатлениями, и кардинальным пунктом его эмпиризма, к которому он снова и снова возвращался, было то, что всякая простая идея есть копия соответствующего впечатления.Таким образом, понимание ограничено этим ментальным содержанием. Основным методом Юма в философии было то, что он называл «экспериментальным методом», — обращение во всех философских проблемах к открытиям опыта. В действительности выводы, которые он сделал из этого, противоположны выводам Беркли. Они могут вызвать только скептицизм. Например, нет оправдания вере в существование личности и внешнего мира. Разум не может оправдать такие убеждения, ибо все, что нам дано, — это набор впечатлений и идей.Только психологическое объяснение может объяснить наличие у нас таких убеждений. Юм дает такое объяснение с точки зрения постоянства и согласованности наших впечатлений и идей, а также принципов ассоциации идей.

    Теория познания Юма основана на различении двух видов отношений идей. В «Трактате о человеческой природе» он проводит различие между отношениями, полностью зависящими от родственных идей, и теми, которые можно изменить, не меняя самих идей.Первые, в сущности, составляют необходимые связи, вторые — фактические. В более позднем Inquiry On Human Inquiry он замкнул дискуссию, просто проводя различие между отношениями идей и фактами. Математика целиком зависит от отношений идей и поэтому занимается необходимыми истинами, отрицание которых влечет за собой противоречие. Факты могут основываться просто на наблюдении, но в причинном отношении Юм находит единственный случай фактического отношения, которое может привести нас от одной идеи к другой.Он показывает, что утверждения о причинной связи не могут быть логически необходимыми истинами, несмотря на то, что мы придаем некоторую необходимость причинным связям. После долгих рассуждений он находит объяснение этому в том факте, что причины предшествуют своим следствиям, соприкасаются с ними и таковы, что между ними существует постоянная связь. В результате ум через привычку имеет тенденцию переходить от одного к другому. Происходящее от этого чувство, являющееся впечатлением размышления, составляет чувство необходимости, которое мы находим в причинной связи.

    Юм отрицал какую-либо реальную связь между причиной и следствием, но пытался объяснить, почему мы думаем, что таковая существует. Его демонстрация того, что причинная связь носит случайный характер, чрезвычайно важна, но его выводы о ней носят скептический характер. Он считал, что не может быть никакого реального или объективного оправдания вывода от причины к следствию. Он допускал, правда, что могут быть установлены определенные правила, соблюдение которых придаст некоторую вероятность тем индуктивным выводам, которые мы действительно делаем.Цель этих правил — сделать обычай надежным и избежать суеверий. Юм действительно не имеет права, согласно своим собственным принципам, допускать так много, и, делая это, он отказывается от скептицизма в пользу редукционистского позитивизма, который стремится только отрицать любую необходимую связь между вещами, сохраняя при этом веру в индуктивный вывод. Таким образом, понятие причинной связи фактически сводится к понятию постоянной ассоциации событий, смежных в пространстве и тесно связанных во времени. Эта позиция несовместима с его общим скептицизмом.Помимо этого, философия Юма цельна. Таким образом, у Юма крайний эмпиризм привел к скептицизму. Помимо отношений идей, считал он, единственное знание, которое мы можем иметь, — это то, что мы можем непосредственно наблюдать, и любая попытка смягчить этот вывод может привести только к непоследовательности.

    Таким образом, в британском эмпиризме постепенное отсеивание всего, что несовместимо с эмпиризмом, либо в форме утверждения, что материалы для познания должны быть получены из опыта, либо в форме утверждения, что знание не может выйти за пределы опыта в его объекты, привели к скептицизму в отношении большинства вещей, которые мы обычно утверждаем, что знаем.Кант предложил примирение между этим тезисом и рационализмом, утверждая, что рационалистическое требование априорного знания о реальности должно быть ограничено его приложением к опыту. Нет места априорному знанию чего-либо, что не является объектом опыта. Чистый разум не может дать никакого реального знания, несмотря на заявления метафизиков-рационалистов. Такие неаналитические положения, которые мы знаем априори, составляют принципы, устанавливающие условия, которым должен соответствовать опыт, если он должен быть объективно достоверным, а не просто продуктом воображения.Априорные истины, отличные от чисто аналитических истин, имеют силу только по отношению к опыту; следовательно, хотя все знания основаны на опыте, не все они выводятся из опыта. Вряд ли это эмпиризм в какой-либо признанной форме, и Кант не утверждал, что это так; но это тезис, который отводит важную роль опыту в познании.

    И последнее замечание о британских эмпириках: все они использовали общий метод, пытаясь построить совокупность знаний из простых строительных блоков.Моделью для этого метода могла быть эмпирическая наука того времени. (Юм утверждал, что получил свой экспериментальный метод от Исаака Ньютона.) Рационалисты требовали большего для разума и стремились выявить источники знания и его материалы, отличные от опыта; но они также противостояли эмпирикам в выборе метода, черпая вдохновение в методе аксиоматической геометрии.

    Джон Стюарт Милль

    Дж. С. Милль, главная фигура эмпиризма девятнадцатого века, следовал непосредственно традициям Юма.Представление Милля о нашем знании внешнего мира, например, было отчасти феноменалистским по своему характеру; он утверждал, что вещи — это просто постоянные возможности ощущений. Но в основном это был отчет о том, как мы приходим к вере в такую ​​вещь, как внешний мир, и, таким образом, следовали Юму в его психологическом характере. Однако в одном отношении Милль был радикальнее Юма. Он был настолько впечатлен возможностями использования индукции, что нашел индуктивный вывод там, где мы обычно не ожидали его найти.В частности, он утверждал, что математические истины — это просто очень хорошо подтвержденные обобщения опыта; математический вывод, обычно считающийся дедуктивным по своей природе, он считал основанным на индукции. Таким образом, в философии Милля не было реального места для знания, основанного на отношениях идей. По его мнению, логическая и математическая необходимость психологична; мы просто не в состоянии представить какие-либо другие возможности, кроме тех, которые утверждаются логическими и математическими предложениями.Это, пожалуй, самая крайняя из известных версий эмпиризма, но она не нашла много защитников.

    Эмпиризм двадцатого века

    Эмпирики двадцатого века обычно возвращались к радикальному различию между необходимыми истинами, которые можно найти в логике и математике, и эмпирическими истинами, которые можно найти в других местах. Однако необходимость ограничивается ими логикой и математикой, а все остальные истины считаются лишь случайными. Отчасти по этой причине, а отчасти потому, что считалось, что аппарат современной логики может иметь отношение к философским проблемам, эмпирики двадцатого века склонны называть себя «логическими эмпириками» (по крайней мере, те, кто так или иначе был связан с логическими эмпириками). позитивизм).Однако Бертран Рассел, кое-что заимствовавший у позитивистов, но в равной степени обязанный британским эмпирикам, всегда утверждал, что у эмпиризма есть пределы на том основании, что принципы индуктивного вывода сами по себе не могут быть оправданы ссылкой на опыт.

    Вообще эмпириков двадцатого века интересовал не столько вопрос о материалах для познания, сколько вопрос об эмпирической основе познания. Поскольку они рассматривали первый вопрос, то, как и в других вопросах, склонялись к тому, чтобы избегать психологических соображений и ставить проблему в связи со значением.Утверждается, что все описательные символы должны быть определимы в терминах других символов, за исключением того, что в конечном итоге приходится приходить к выражениям, которые определимы только остенсивно. То есть в конечном счете должны существовать термины, которые можно обналичить путем прямой ссылки на опыт и только на него; Остенсивное определение состоит в том, что термин дается вместе с некоторым прямым актом указания, так что никакого другого понимания значения не требуется. В отношении недескриптивных терминов ситуация менее ясна, но общая тенденция состоит в том, чтобы предположить, что единственным возможным источником идей, которые можно было бы назвать априорными, являются логика и математика.Вслед за Расселом эмпирики двадцатого века предположили, что математические понятия могут быть сведены к логическим или, по крайней мере, могут включать в себя сходные черты и что логические понятия связаны только с отношениями между символами и могут быть определены соответствующим образом. Правда, Рассел предположил, что такие термины, как 90 140 или 90 143, можно было бы также определять остенсивно, например, по отношению к чувству нерешительности, но это предположение не было общепринятым.

    Если взгляды на вопрос о материалах для познания неясны, то не было такой неопределенности в отношении основания познания.Хотя некоторые позитивисты, так называемые физикалисты, утверждали, что язык физики следует рассматривать как источник основных истин, большинство философов позитивистского толка обратились к прямому опыту за истинами, на которых основывается знание. Эти истины следует искать в суждениях чувственных данных — суждениях, которые являются прямой записью опыта и которые по этой причине неисправимы, состоят из явно определяемых терминов, т. е. имен чувственных данных. Непонятно, что может служить примером этого.(Рассел, например, предложил «Red здесь и сейчас», где каждое выражение является тем, что он называл «логически собственным именем», так что ссылка на него гарантирована.) Тем не менее предполагалось, что все предложения, кроме логических, должны быть редуцируемы. к этим «основным положениям», касающимся чувственных данных.

    Однако суждения о физических объектах не являются неисправимыми. Однако предположить, что такие суждения имеют дело с сущностями, которые лежат за непосредственными данными чувств и которые могут быть только выведены из этих данных, значило бы предположить, что между нами и физическими объектами существует пропасть, пересечение которой проблематично.Это дало бы возможность скептикам. Альтернативным взглядом является феноменализм, учение о том, что значение наших утверждений о физических объектах может быть проанализировано с точки зрения предложений о чувственных данных. Физические объекты являются логическими конструкциями из чувственных данных («логическими», потому что речь идет о правильном логическом анализе суждений о физических объектах, а не о том, как с точки зрения психологии мы конструируем наши представления о физических объектах). В общем, согласно позитивистам, все предложения, кроме тех, которые логически необходимы, должны быть верифицируемы путем сведения, прямо или косвенно, к предложениям о чувственных данных.Все, что не так редуцируемо, — бессмыслица. В эпистемологических терминах любая случайная истина, о которой можно сказать, что мы знаем, должна быть основана на суждениях, касающихся чувственного опыта, и сводима к ним. Обычно считается, что необходимые истины истинны по соглашению или в силу значения используемых слов. Они ничего не говорят нам о мире как таковом.

    Эта программа столкнулась с трудностями двух основных видов. Во-первых, возникли трудности с фактическим проведением требуемого анализа.Почти все согласились бы с тем, что суждения о физических объектах нельзя анализировать в терминах суждений об актуальных и возможных чувственных данных, поскольку анализ должен был бы быть бесконечно долгим. Это принципиальное возражение. Во-вторых, критерий верифицируемости имеет тенденцию исключать некоторые виды утверждений, которые мы обычно думаем, что понимаем. В этом отношении были трудности, например, с положениями естественного права, а также с положениями этики и т. д.Было широко распространено недовольство попытками оправдать эмпиризм такого рода.

    Теперь можно предложить некоторую оценку эмпиризма. В ответ на скептицизм он утверждает, что определенность и непоправимость, которых требует знание, могут быть обнаружены (помимо логических истин) только в непосредственном опыте и что все остальное знание должно быть построено на нем. В этом смысле теория заблуждается, а также не справляется со своей программой. Отсутствие успеха можно увидеть в том факте, что эмпиризм восемнадцатого века привел к скептицизму, в то время как программа редукции двадцатого века широко признавалась неудачной.Попытка была ошибочной в том смысле, что знание не требует такой уверенности и неисправимости. На скептицизм нужно отвечать не предоставлением абсолютно определенных истин, а исследованием оснований самого скептицизма. Согласно нашей обычной концепции знания, то, что мы утверждаем, что знаем, должно быть истинным и основываться на самых лучших основаниях. Но под вескими причинами не подразумеваются доказательства. Опыт, безусловно, дает обоснование веры, например, в физические объекты, но если эта вера должна равняться знанию, нет необходимости, чтобы это оправдание сводилось к доказательству. Бесполезно спорить о том, могут ли одни только опыт или разум предоставить доказательство того, что мы обычно утверждаем, что знаем. Никто не мог бы познать мир, если бы он не имел опыта и не мог бы рассуждать, но это не означает, что либо опыт, либо разум сами по себе могут обеспечить тот вид абсолютной достоверности, которая представляет собой доказательство. Также не требуется, чтобы они представляли доказательства для того, чтобы знание могло быть возможным.

    Как насчет тезиса о том, что независимо от того, может ли опыт обеспечить уверенность, все знания выводятся из опыта? В смысле Милля, согласно которому все истины любого рода получают свое подтверждение из опыта, этот тезис очевидно ложен и не нуждается в дальнейшем рассмотрении.Тезис о том, что все материалы для познания получены из опыта, может показаться более правдоподобным. Тем не менее, несмотря на количество философов, поддержавших этот тезис, не совсем ясно, что он означает. Версия доктрины, которой придерживаются Локк и Томас, выглядит как психологическое описание происхождения наших идей; в логической форме это сводится к тому, что все наши понятия или все слова, которые мы используем, поддаются определению в терминах тех, которые поддаются кажущейся определению. Независимо от того, существуют ли какие-либо априорные понятия вне логики и математики, определенно кажется неправдоподобным утверждение, что логические и математические понятия могут быть в конечном счете определяемыми остенсивно.

    Что еще более важно, само понятие остенсивного определения вызывает сомнения. Как можно понять, что происходит, когда раздается шум, сопровождаемый указанием на что-то, если не знать, на что именно указывают, и, что еще важнее, не знать, что речь идет о языке ? Другими словами, многое должно быть понято, прежде чем можно будет даже начать такое определение. Представление о том, что слова можно обналичить с точки зрения непосредственного опыта без дополнительных предпосылок, поэтому весьма подозрительно.Это не означает, что не следует проводить различия между различными видами понятий или слов, но просто то, что рассматриваемые различия не могут быть проведены посредством какого-либо простого различия между эмпиризмом и рационализмом.

    Остается точка зрения Канта, что наличие опыта является условием для любого дальнейшего знания. Это, несомненно, имело бы место для существ с нашей чувствительностью, как выразился бы Кант. Тем не менее логическая возможность обладания знанием нечувствительными существами сохраняется независимо от того, существуют ли такие существа на самом деле.

    См. также Априори и Апостериори; Аристотель; Беркли, Джордж; Декарт, Рене; Эпикур; Хьюм, Дэвид; Кант, Иммануил; Локк, Джон; логический позитивизм; Логика, История; Милль, Джон Стюарт; Платон; Позитивизм; Прагматизм; Рационализм; Рассел, Бертран Артур Уильям; Сенсационность; Скептицизм, История; Фома Аквинский, ул.

    Библиография

    Эпикур

    Бейли, Кирилл. Эпикур, сохранившиеся останки. Оксфорд: Clarendon Press, 1926.На греческом языке с английским переводом.

    Бейли Кирилл. Греческие атомщики и Эпикур. Оксфорд: Clarendon Press, 1928.

    Целлер, Эдуард. стоиков, эпикурейцев и скептиков. Перевод О. Дж. Райхеля. Лондон и Нью-Йорк: Longmans, Green, 1892.

    thomas aquinas

    Copleston, FC Aquinas. London: Penguin, 1955.

    Фома Аквинский, St. Summa Theologica , Ia, 78ff., in Vol. IV английского перевода отцов английской Доминиканской провинции.London, 1922.

    британские эмпирики

    Ayer, A.J., and Raymond Winch, eds. Британские философы-эмпирики. London: Routledge, 1952. Сборник сочинений британских эмпириков.

    Милль, Дж. С. Система логики. 8-е изд. London: Longmans, Green, Reader, and Dyer, 1872.

    См. также Immanuel Kant, Critique of Pure Reason , перевод Нормана Кемпа Смита. London, 1953.

    эмпирики двадцатого века

    Андерсон, Джон, Исследования в области эмпирической философии. Сидней, Австралия: Ангус и Робертсон, 1962.

    Айер, А. Дж. Основы эмпирических знаний. London: Macmillan, 1940.

    Ayer, AJ Language, Truth and Logic. 2-е изд. Лондон: Gollancz, 1946.

    Ayer, AJ Philosophical Essays. Лондон: Macmillan, 1954.

    Айер, А. Дж. Проблема знаний. Лондон: Macmillan, 1956.

    Ayer, AJ, изд. Логический позитивизм. Гленко, Иллинойс: Free Press, 1959.

    Льюис, К.И. Анализ знаний и оценки. La Salle, IL: Open Court, 1946.

    Price, HH Thinking and Experience. Лондон и Нью-Йорк: Университетская библиотека Хатчисона, 1953.

    Рассел, Бертран. Человеческие знания. Лондон: Аллен и Анвин, 1948.

    Рассел, Бертран. Исследование смысла и истины. London: Allen and Unwin, 1940.

    Другие работы, посвященные эмпиризму, см. в библиографии к статьям Logical Positivism; Позитивизм; Прагматизм; и сенсационность.

    Д. В. Хэмлин (1967)

    Философская энциклопедия Хэмлин, Д.

    Что такое эмпиризм в социологии?

    Содержание:

    1. Что такое эмпиризм в социологии?
    2. Каким образом социологи являются эмпириками?
    3. Что является примером эмпиризма?
    4. Каково значение эмпиризма?
    5. Кто является отцом эмпиризма?
    6. Что противоположно эмпиризму?
    7. Что такое эмпиризм Джон Локк?
    8. Какое другое слово для эмпиризма?
    9. Каковы характеристики эмпиризма?
    10. Что значит эмпирик?
    11. Как использовать эмпиризм в предложении?
    12. Что такое эмпиризм своими словами?
    13. Что означает эмпиризм в психологии?
    14. Кто изобрел эмпиризм?
    15. Почему Джона Локка называют эмпириком?
    16. Какой лучший аргумент в пользу эмпиризма?
    17. Каковы три опорных пункта эмпиризма?
    18. Можно ли использовать одновременно рационализм и эмпиризм?
    19. Что не так с эмпиризмом?
    20. Каковы корни эмпиризма в психологии?
    21. Основана ли психология на эмпиризме?
    22. Что такое современный эмпиризм?
    23. Является ли психология заслуживающей доверия областью?
    24. Является ли психология областью STEM?

    Что такое эмпиризм в социологии?

    Эмпиризм — это точка зрения, согласно которой все знания (кроме чисто логических отношений между понятиями) основаны на чувственном опыте или вытекают из него…. Некоторые эмпирики таким образом утверждают, что истинность фактических утверждений может быть установлена ​​только индуктивно из опыта.

    Каким образом социологи являются эмпириками?

    ИССЛЕДОВАНИЯ И ЭМПИРИЧЕСКИЕ МЕТОДЫ. … Количественная методология является разновидностью научного эмпиризма и относится к сбору и анализу числовых данных, которые для социолога носят эмпирический характер, поскольку могут быть проверены и проверены (подтверждены или фальсифицированы) эмпирическим наблюдением .

    Что является примером эмпиризма?

    Датчики. Там, где часто утверждается, что эмпиризм основан на человеческих чувствах, на практике он часто основывается на научных инструментах и ​​устройствах, известных как датчики, которые собирают данные из физического мира. Для пример , данные, собранные с магнитометра, который записывает магнитные поля, которые человек не может ощущать напрямую.

    Каково значение эмпиризма?

    Эмпиризм является важной частью научного метода, потому что теории и гипотезы должны наблюдаться и проверяться, чтобы считаться точными. Эмпирики склонны скептически относиться к тому, что что-либо может быть известно наверняка, и поэтому они склонны не верить в догмы или абсолютные истины.

    Кто является отцом эмпиризма?

    FRANCIS BACON

    ПК ПРАВИЛЬНЫЙ ПОЧТЫ VISCONT ST ALBAN KT PC QC
    Novible Organum Novum Organum
    ERA Renaissance Философия 17-го века Философия
    Регион Западная философия
    Школа Эмпиризм

    Что противоположно эмпиризму?

    Противоположностью эмпиризма является рационализм.

    Что такое эмпиризм Джон Локк?

    Локк утверждал, что у разума нет врожденных идей, и поэтому сенсорное знание — единственное знание, которое мы можем иметь. Этот взгляд известен как эмпиризм . … Локк утверждал, что если человеческий разум может существовать без осознания из идеи, то он не может быть врожденным.

    Какое другое слово для эмпиризма?

    Синонимы эмпиризма — WordHippo Тезаурус …. Как иначе можно назвать эмпиризм ?

    индукция наблюдение
    экспериментирование эмпиризм

    Каковы характеристики эмпиризма?

    Подчеркивание опыта, эмпиризм часто противопоставляется утверждениям авторитета, интуиции, воображаемым догадкам и абстрактным, теоретическим или систематическим рассуждениям как источникам надежной веры. Его наиболее фундаментальная противоположность последнему, т.е.э., с рационализмом, также называемым интеллектуализмом или априоризмом.

    Что значит эмпирик?

    1a: бывшая школа медицинской практики, основанная на опыте без помощи науки или теории. б : шарлатанство, шарлатанство. 2а: практика полагаться на наблюдения и эксперименты, особенно в естественных науках.

    Как вы используете эмпиризм в предложении?

    Эмпиризм в предложении 🔉

    1. Ощущение экспертом эмпиризма проистекает из многолетнего личного опыта….
    2. Эмпиризм опирается не только на факты и статистику. …
    3. Поскольку он верил в эмпиризм , он искал ответы во время проверки теорий. …
    4. Люди, которые следуют эмпиризму , верят в опытное знание.

    Что такое эмпиризм своими словами?

    В философии эмпиризм — это теория, утверждающая, что знание приходит только или главным образом из чувственного опыта.Это один из нескольких взглядов на эпистемологию, наряду с рационализмом и скептицизмом. Эмпиризм подчеркивает роль эмпирических данных в формировании идей, а не врожденных идей или традиций.

    Что означает эмпиризм в психологии?

    Эмпиризм (основанный Джоном Локком) утверждает, что единственный источник знания приходит через наши чувства – т.е. зрение, слух и т. д. … Идея о том, что знание должно быть получено на основе опыта, т. е. эмпирическим путем, превратилась в метод исследования, в котором использовались тщательное наблюдение и эксперименты для сбора фактов и доказательств.

    Кто изобрел эмпиризм?

    Джон Локк

    Почему Джона Локка называют эмпириком?

    Джон Локк (1632–1704) был английским философом, которого часто называют « эмпириком », поскольку он считал, что знание основано на эмпирических наблюдениях и опыте. … Эти два источника знаний, из которых происходят все идеи, которые у нас есть или которые могут возникнуть естественным образом.

    Что является лучшим аргументом в пользу эмпиризма?

    Эмпиризм не обеспечивает знания на рациональной интуитивной основе, с использованием индуктивного или дедуктивного разума или с помощью врожденного знания.Знание такого рода называется Рационализмом. Эмпиризм последовательно обеспечивает наиболее надежное понимание реальности.

    Каковы три опорных пункта эмпиризма?

    Термины в этом наборе (20)

    • Единственным источником подлинного знания является чувственный опыт.
    • Разум — ненадежный и неадекватный путь к знанию, если он не основан на твердой основе чувственного опыта.
    • Нет никаких свидетельств врожденных идей в разуме, известных без опыта.

    Можно ли использовать одновременно рационализм и эмпиризм?

    Можно использовать как рационализм, так и эмпиризм . На самом деле это общее и в науке, и нормальное мышление.

    Что не так с эмпиризмом?

    Чувственный опыт — наш единственный источник идей. Они отвергают соответствующую версию тезиса о превосходстве разума. Поскольку сам по себе разум не дает нам никакого знания, он, конечно, не дает нам высшего знания. Эмпирики обычно отвергают тезис о незаменимости разума, хотя в этом нет необходимости.

    Каковы корни эмпиризма в психологии?

    Эмпирическая традиция является наиболее важной для истории психологии в Британии и Америке. Несмотря на субъективность сознания, эмпиризм начался с Джона Локка (1632-1794), приняв сознание за чистую монету, доверившись ему как хорошему, хотя и несовершенному, отражению мира.

    Основана ли психология на эмпиризме?

    Несмотря на то, что в психологии упор делается на эмпиризм , он может принимать различные формы. Некоторые подходы к психологии считают, что сенсорный опыт является источником всех знаний и, таким образом, в конечном счете, личности, характера, убеждений, эмоций и поведения.

    Что такое современный эмпиризм?

    1. учение о том, что все идеи и категории выводятся из чувственного опыта и что знание не может простираться за пределы опыта, включая наблюдение, эксперимент и индукцию.

    Является ли психология заслуживающей доверия областью?

    Согласно исследованию, опубликованному в последнем номере журнала Science, только 39 из 100 статей по психологии могут быть повторены с аналогичными результатами.

    Является ли психология областью STEM?

    Психология является основной дисциплиной STEM из-за ее прямых научных и технологических инноваций, а также ее косвенного вклада в образование и обучение в области науки и техники.


    Разница между позитивизмом и эмпиризмом

    Ключевое различие между позитивизмом и эмпиризмом заключается в том, что позитивизм — это теория, утверждающая, что всякое достоверное знание является научным знанием, тогда как эмпиризм — это теория, утверждающая, что чувственный опыт является источником и источником все знания.

    Позитивизм и эмпиризм — две родственные философские теории. Позитивизм описывает природу знания, т. е. проверку знания научными методами. Эмпиризм, с другой стороны, описывает источник и происхождение знания. Кроме того, важно отметить, что позитивизм построен на теории эмпиризма.

    СОДЕРЖАНИЕ

    1. Обзор и ключевые отличия
    2. Что такое позитивизм
    3. Что такое эмпиризм
    4. Связь между позитивизмом и эмпиризмом
    5.Сравнение бок о бок — позитивизм и эмпиризм в табличной форме
    6. Резюме

    Что такое позитивизм?

    Позитивизм — это философская теория, утверждающая, что все достоверные знания могут быть проверены с помощью научных методов, таких как наблюдение, эксперименты и математические/логические доказательства. Эти научные методы предоставляют конкретные факты, поскольку они исследуют факты на основе измеримых, наблюдаемых и эмпирических данных, которые подчиняются принципам рассуждения и логики.Поэтому позитивизм принимает за знание только научно и эмпирически проверяемые факты, а все остальное как несуществующее. В целом позитивисты считают, что все проблемы, с которыми сталкиваются люди, будут уменьшены или устранены с научным прогрессом.

    Однако также важно отметить, что согласно этой теории люди сначала получают информацию из сенсорного опыта. Затем эта теория интерпретируется через разум и логику. Поэтому эмпиризм служит основой позитивизма.Более того, позитивизм утверждает, что достоверное знание можно найти только в апостериорном знании (знании, основанном на опыте).

    Мы обычно приписываем развитие доктрины позитивизма французскому философу девятнадцатого века Огюсту Конту. Конт считал, что «каждая отрасль нашего знания проходит последовательно через три различных теоретических состояния: теологическое, или фиктивное; метафизическое или абстрактное; и научное, или позитивное». И это последнее условие относится к позитивизму, который он считал идеальной стадией.Эмиль Дюркгейм — еще одна выдающаяся фигура позитивизма.

    Рисунок 01: Огюст Конт

    Кроме того, позитивизм по своему мировоззрению подобен сциентизму, и существует много ответвлений позитивизма, таких как логический позитивизм, юридический позитивизм и социологический позитивизм.

    Что такое эмпиризм?

    Эмпиризм — это теория, утверждающая, что источником всех знаний является чувственный опыт. Теория подчеркивает роль пяти чувств (зрительных, слуховых, тактильных, обонятельных и вкусовых ощущений) в получении знаний и представляет аргумент, что люди могут иметь только апостериорные знания.Более того, эмпирики отвергают идею врожденного или врожденного знания.

    Ранние эмпирики описывали разум как чистый лист (tabula rasa), когда мы выходим в мир. Соответственно, только через приобретение опыта люди получают знания и информацию. Однако это утверждение ставит под сомнение обоснованность религиозных и этических концепций, поскольку мы не можем непосредственно наблюдать или испытывать их. Джон Локк, Джордж Беркли, Джон Стюарт Милль и Дэвид Юм — некоторые ведущие фигуры эмпиризма.

    Рисунок 2: Джон Локк

    Более того, эмпиризм прямо противоположен рационализму, утверждающему, что знание приходит через разум, а не через опыт.

    Какая связь между позитивизмом и эмпиризмом?

    Эмпиризм служит фундаментом позитивизма. Согласно этим двум теориям, человек сначала получает информацию из чувственного опыта (это эмпиризм). Затем этот опыт интерпретируется через разум и логику (это позитивизм).

    В чем разница между позитивизмом и эмпиризмом?

    Позитивизм — это философская теория, утверждающая, что единственным достоверным знанием является научное знание, в то время как эмпиризм — это теория, утверждающая, что источником всех знаний является чувственный опыт (зрительные, слуховые, тактильные, вкусовые и обонятельные ощущения). Итак, в этом ключевое отличие позитивизма от эмпиризма. Кроме того, из вышеизложенного вытекает еще одно различие между позитивизмом и эмпиризмом.В позитивизме знание можно проверить с помощью научных методов и математических/логических доказательств, в то время как в эмпиризме источником знания является опыт.

    Огюст Конт и Эмиль Дюркгейм — две выдающиеся фигуры позитивизма, а Джон Локк, Джордж Беркли, Джон Стюарт Милль и Дэвид Юм — выдающиеся эмпирики.

    Резюме – Позитивизм против эмпиризма

    Позитивизм и эмпиризм — две основные философские теории, анализирующие происхождение и природу знания.Ключевое различие между позитивизмом и эмпиризмом заключается в том, что позитивизм — это теория, утверждающая, что все достоверные знания являются научными, тогда как эмпиризм — это теория, утверждающая, что чувственный опыт является источником и источником всех знаний.

    Артикул:

    1. «Эмпиризм». Эмпиризм — По отраслям / доктринам — Основы философии, доступно здесь.
    2. «Позитивизм». Термины философии, 25 октября 2018 г., доступно здесь.
    3. «Позитивизм». Википедия, Фонд Викимедиа, 24 марта.2019, доступно здесь.

    Изображение предоставлено:

    1. «Огюст Конт» от Blonder.com (общественное достояние) через Викисклад Commons
    «Урожай Джона Локка» Годфри Кнеллер — этот файл имеет извлеченное изображение: Файл: JohnLocke.png (CC BY-SA 4.0) через Викисклад Commons

    Социальный эмпиризм | Массачусетский технологический институт Press

    Резюме

    В течение последних сорока лет в основе споров о научных изменениях лежали два утверждения: что ученые рассуждают рационально и что наука прогрессивна.Большую часть этого времени дискуссии велись между философами, защищавшими традиционные идеи Просвещения о рациональности и прогрессе, и социологами, отстаивавшими релятивизм и конструктивизм. В последнее время из истории науки, феминистской критики науки, психологии науки и антропологии науки исходят новые творческие идеи, выходящие за рамки поляризованных позиций. Обращаясь к традиционным аргументам, а также опираясь на эти новые идеи, Мириам Соломон строит новую эпистемологию науки.После обсуждения природы эмпирического успеха и его связи с истиной Соломон предлагает новое, социальное объяснение научной рациональности. Она показывает, что стремление к эмпирическому успеху и истине может согласовываться как с инакомыслием, так и с консенсусом, и что различие между инакомыслием и консенсусом не имеет большого эпистемологического значения. Выстраивая эту социальную эпистемологию науки, она показывает, что научные сообщества являются не только местонахождением распределенного экспертного знания и ресурсом для критики, но и местом распределенного принятия решений.Повсюду она иллюстрирует свои идеи примерами из физики и наук о жизни конца девятнадцатого и двадцатого веков. Вместо традиционного внимания к методам и эвристикам, которые должны применяться отдельными учеными, Соломон делает акцент на финансировании науки, управлении и политике. Одна из ее целей — оказывать положительное влияние на принятие научных решений посредством практических социальных рекомендаций.

    Твердый переплет
    Из печати ISBN: 9780262194617 196 стр.| 6 х 9 дюймов

    Мягкая обложка
    20 долларов США Икс ISBN: 9780262693523 196 стр. | 6 х 9 дюймов

    Авторы

    Мириам Соломон
    Мириам Соломон — профессор философии Университета Темпл. Она широко публикуется в областях философии науки, эпистемологии и медицинской этики.Она является автором книги «Социальный эмпиризм» (MIT Press, 2001).

    ЭМПИРИЗМ (социальные науки)

    Эмпиризм можно проследить до изречения Аристотеля, «в интеллекте нет ничего, что не было бы первично в чувствах», хотя самого Аристотеля обычно не считают эмпириком в современном понимании. Теоретические основы современного философского эмпиризма можно найти в работах Джона Локка, Джорджа Беркли и Дэвида Юма, а также у философа девятнадцатого века Уильяма Джеймса.Эти философы задавались вопросом о пределах и возможностях человеческого разума и утверждали, что сам опыт является основным источником всех знаний. Таким образом, эмпиризм — это теория познания, которая подчеркивает важность опыта. Термин «опыт» можно определить минимально, например, в терминах чувств, или расширить, включив в него все формы сознания.

    Проект Локка в его «Эссе о человеческом понимании» (1690) заключался в том, чтобы «исследовать происхождение, достоверность и степень человеческого знания» (Локк, 1975, с.43). Локк утверждал, что знание ограничено идеями, порожденными объектами, которые человек воспринимает через органы чувств (идеи ощущений) или путем размышлений о наших умственных операциях над этими идеями (идеи размышлений). В этом сложном смысле знание и человеческое понимание в целом (включая ненаучные верования, такие как справедливость) берут начало в опыте, как источник всех идей находится в опыте, который включает два логических уровня: ощущение и отражение. Ум каждого человека можно представить себе изначально как чистую табличку (tabula rasa), на которой сначала написаны ощущения опыта (идеи ощущений), которыми затем можно манипулировать различными способами, идеи которых — идеи отражения — второй уровень опыта.

    Беркли выступал в обоих «Принципах» (1710) и «Диалогах» (1713) против фактического существования материи и утверждал в своем изречении, что «быть — значит быть воспринятым» (или воспринимать). Это означает, что объекты никогда не могут быть поняты независимо от их идей, поскольку для Беркли объект и ощущение — одно и то же. Беркли утверждал, что существуют только идеи и умы или место, где возникают идеи. Таким образом, вещь понимается как сумма воспринимаемых качеств. Хотя для Беркли невозможно мыслить что-либо, кроме того, что имеет отношение к разуму, и Беркли, и Локк считали, что все знания о существовании вещей и реальности материи зависят от зрительного и чувственного опыта.

    В своей работе «Исследование человеческого понимания» (1784 г.) Юм утверждал, что человеческие чувства позволяют людям воспринимать, и эти восприятия (состоящие из впечатлений и идей) являются содержанием разума. Сама первоначальная мысль, по Юму, есть впечатление, а идея есть лишь копия впечатления. Разница между ними заключается в их яркости, ибо, когда кто-то размышляет об этих впечатлениях, у него возникают идеи о них. Работа Юма не связывает впечатления с материальным миром, а вместо этого утверждает, что впечатления — это внутренние субъективные состояния, которые не свидетельствуют о внешней реальности.

    В своей метафизике Джеймс писал в традициях, которые фокусируются на процессе сознания, основанном на опыте, — «метафизике процесса». Для Джеймса люди имеют непрерывное развитие мысли, основанное на интерпретации самого опыта. Таким образом, человеческое сознание состоит из переживаемых отношений («потока мысли»), которые сами по себе переживаются (аффективно и действенно), поскольку человек и трансформируется, и трансформируется этими переживаниями.Действительно, радикальный эмпиризм Джемса плюралистичен в том смысле, что допускает разные точки зрения — разные «данности» — реальности. Поскольку Джеймс допускал индивидуальные точки зрения на опыт, отсюда следует, что сами эпистемологии человека основаны на его опыте. Абсолютное единство реальности для Джемса «всегда не совсем», поскольку «факт» основан на опыте и множественном опыте самого опыта. Таким образом, объективной истины не существует, поскольку джеймсовская истина познается опытным путем на уровне субъективного/индивидуального восприятия.

    Эмпирическая традиция идет вразрез с рационалистической философией, утверждающей, что знание может быть получено с помощью одного только разума и с точки зрения рациональной способности человека. Все вышеупомянутые философы писали в традициях, противостоящих рационалистической точке зрения, представленной прежде всего французским математиком и философом Рене Декартом, согласно которой люди входят в мир с врожденными идеями, встроенными в сам разум. Вместо этого эти философы утверждают, что люди должны полагаться на сам опыт, чтобы обосновывать утверждения о знании.

    ИССЛЕДОВАНИЯ И ЭМПИРИЧЕСКИЕ МЕТОДЫ

    В социальных науках эмпиризм описывает методы исследования, основанные на сборе фактов и наблюдений, некоторые из которых требуют проверки, подсчета и измерения. Хотя исследователь может использовать эмпирические методы, из этого не следует, что он или она является философским эмпириком, и не делает его эмпириком как таковым. Таким образом, существует множество форм эмпирических методов исследования.

    Огюст Конт, социолог и философ, считал, что познание мира возникает из наблюдения, и рассматривал позитивизм как метод исследования, основанный на строгом использовании научного метода.Он утверждал, что подлинное знание (или все истинное знание) — это научное знание, которое объективно, предсказуемо и имеет логическую структуру. Логический позитивизм (или логический/рациональный эмпиризм) сочетает в себе позитивизм с критерием проверяемости осмысленности. Для логических позитивистов все знания должны основываться на логическом выводе, обосновании и проверяемости посредством опыта или наблюдения. Для логического позитивиста осмысленные утверждения делятся на две категории: априорное аналитическое знание (необходимые истины, которые можно познать до опыта; например, все круги круглые) и апостериорное синтетическое знание (или случайное знание, которое проверяется чувственным опытом; ибо например, на улице дождь).Количественная методология представляет собой разновидность научного эмпиризма и относится к сбору и анализу числовых данных, которые для социолога носят эмпирический характер, поскольку могут быть проверены и проверены (подтверждены или фальсифицированы) путем эмпирического наблюдения. Более того, количественная методология является позитивистской, поскольку она опирается на научное и систематическое наблюдение и эксперимент, и ее можно рассматривать как научный подход к изучению социокультурной жизни.

    Тем не менее, хотя социологи не задают основополагающих метафизических вопросов о действительном существовании объектов, их действительно интересует опыт социальных объектов и явлений.Например, первый профессор социологии Эмиль Дюркгейм в своей книге «Правила социологического метода» (1938) закрепил эту идею своей концепцией «социального факта», столь же объективного, как факты в естественных науках.

    Для Томаса Куна эмпирические методы способны прояснять и устранять проблемы внутри парадигм в периоды «нормальной науки». Интересно, что Кун показывает, как эта «наука» отражает чью-либо теоретическую связь с конкретной парадигмой, а не является отражением каких-либо притязаний на знание.

    Социальный конструктивизм — это философская теория познания, которая утверждает, что знание само по себе зависит от социального опыта, контекста, условностей и человеческого восприятия. Некоторыми примерами социально сконструированных знаний являются пол (женский и мужской), сексуальность и расовые категории. Эта теория познания не обязательно отражает какую-либо внешнюю «трансцендентную» метафизическую реальность, а вместо этого основана на социально сконструированной реальности, а не на онтологической реальности.Однако понятие опыта по-прежнему важно для конструктивиста, поскольку опыт между людьми различается внутри и вне различных контекстов, тем самым допуская различные «реальности», некоторые из которых основаны на угнетении (например, женщины, меньшинства, и гомосексуалы).

    Эмпирические методы использовались для изучения расы, пола, сексуальности и религии, а также множества других социальных явлений, таких как преступность, отклонения, взгляды и убеждения.

    Что касается расы, то в социальных науках было проведено много исследований, касающихся миграции, связей с классом, связи с цветом кожи, социальных исследований самооценки и самоуважения среди этнических меньшинств, а также измерения предубеждений с точки зрения социальных и этнических шкал. «расстояние.Дополнительные количественные исследования, касающиеся расы, были сосредоточены на социальном неравенстве, институциональном расизме, моделях взаимодействия и сегрегации, геноциде, социальном положении, бедности и ассимиляции моделей доминирующей культуры.

    Гендер изучается в социальных науках посредством анализа образов женщин в СМИ и культуре. Эти эмпирические исследования символов и изображений варьируются от изучения археологических статуй богинь до современных исследований того, как женщины изображаются в фильмах или рекламе.Различия в гендерной стратификации и сексизме могут быть проанализированы с помощью количественного подхода, как и важный вопрос о насилии в отношении женщин. Кроме того, эмпирические исследования гендера также дают информацию для анализа семейных отношений, моделей занятости и распределения богатства, тенденций в области образования и политики.

    Используя эмпирические методы изучения сексуальности, социологи сосредотачиваются на таких темах, как сексуальная ориентация, контрацепция, проституция, гендерная идентичность и привлекательность.Дополнительные исследования также можно найти по подростковой беременности, фертильности, порнографии, активистским движениям, сексуальному насилию, половому воспитанию и квир-исследованиям. Одной из самых важных работ в этой области является «Археология знаний» (1972) Мишеля Фуко.

    Религия также подвергалась эмпирическому анализу с точки зрения социально-экономического статуса, семьи, моделей брака, социального класса, насилия в семье, сожительства, политической принадлежности, посещения церкви, мнений по религиозным вопросам, а также чувств, убеждений и поведения, относящихся к религии. по данным социальных опросов.Это особенно очевидно в работах Родни Старка, но началось еще в 1904 году в основополагающей работе Макса Вебера «Протестантская этика и дух капитализма».

    Луи Альтюссер критиковал эмпиризм как методологическую позицию и выступал против эмпирического процесса познания, утверждая, что теоретический дискурс является «производством», что делает сам эмпиризм идеологическим и догматическим и, следовательно, ненаучным. Согласно Альтюссеру, «факты» теоретического дискурса связаны с теоретической практикой, что делает само знание формой дискурса.

    Author: alexxlab

    Добавить комментарий

    Ваш адрес email не будет опубликован.